«Я понял, что он вышел с этим предложением на меня как частное лицо, потому что советское правительство предпочло этот канал прямому общению с Министерством иностранных дел, которое могло дать отпор, — сказал Черчилль о визите Майского. — Явно предполагалось, что я донесу сказанное мне до правительства его величества».
Черчилль действительно передал послание. Его обдумали… и «проигнорировали». Черчилль отмечал «презрение», с которым отнеслись тогда к Советам, и, хотя он всегда был ярым антибольшевиком, назвал это большой ошибкой.
Даже в темнейший период «глухих лет» рык Уинстона Черчилля притягивал внимание нового политического поколения. Гарольд Макмиллан — его семейным бизнесом было издательское дело — доблестно сражался в Первую мировую войну, получил ранения, которые мучили его до конца дней, и, несмотря на это, как только смог, вернулся на поле боя. Теперь, будучи членом парламента от Стоктон-он-Тис, Макмиллан, и сам вполне почтенного возраста, был заворожен невероятной проницательностью старшего коллеги…
«Те дебаты… запомнились прежде всего замечательной речью Черчилля», — писал человек, которому предстояло стать одним из его преемников на посту премьер-министра. Далее Гарольд Макмиллан утверждал: «Его слушали с восторженным вниманием, и многие члены парламента, наконец-то посмотрев в лицо реальности, были очарованы нарисованной им картиной постепенного разворачивания того, что он назвал “программой агрессии, тщательно рассчитанной по силе и времени”».
Происходило это после того, как гитлеровская Германия путем аншлюса уже вонзила клыки в Австрию. Макмиллан был одним из нескольких молодых депутатов-консерваторов, которые теперь смотрели на Черчилля и его предупреждения по поводу Германии совсем иначе (многие не были с ними согласны, и, возможно, по вполне объяснимым и даже благородным причинам: резня Первой мировой войны была настолько грязной, отчаянной и пугающе нигилистической, что желание политиков любым способом избежать участия нового поколения в очередном ужасном конфликте могло объясняться банальным состраданием). Макмиллан же, как и Черчилль, уже начал понимать, что тьмы и ужаса не избежать:
«Он спросил, как долго мы намерены ждать. Как долго блеф будет оставаться успешным — пока силы, создаваемые за его завесой Германией, не станут непреодолимыми? [Черчилль] говорил серьезно и авторитетно, но без горечи и обвинений. Он продемонстрировал полное владение предметом, основанное на его глубоком знании истории и военного искусства. Я только что прочел первые три тома его великолепного жизнеописания Мальборо и теперь с нетерпением ждал публикации последнего, четвертого тома. Этот труд — лучший, по моему мнению, из всех сочинений Черчилля — вдруг стал на удивление актуальным. Словно дух его предка сошел на биографа. Он говорил как человек вне партии и над партией; его волновали только интересы его страны. Та речь тронула меня до глубины души».
