Черчиллю представили также Алана Тьюринга, который, как потом рассказывали, «страшно нервничал». Затем премьер-министр вышел на улицу, где было очень холодно, поднялся на небольшой холм, заросший садами, и произнес там речь. Говорил он «очень кратко, но с глубочайшим волнением». Херивел запомнил его таким: «довольно пожилой, хрупкий на вид мужчина, слегка сгорбленный, с редеющими волосами, в черном костюме в тонкую полоску… ни бравады, ни большой черной шляпы, ни сигары».
Несмотря на очевидное преклонение Черчилля перед криптографией как дисциплиной, он не мог не поддразнить директора Блетчли, Аластера Деннистона, по поводу чрезвычайной молодости его контингента. «Кстати, насчет вашего подхода к подбору кадров, — сказал он через опущенное окно автомобиля уже перед самым отъездом. — Знаю, я сам дал вам карт-бланш не останавливаться ни перед чем, но никак не думал, что вы воспримете это так буквально».
Симпатия Черчилля к дешифровальщикам была настолько сильна и очевидна, что через месяц после того визита криптографы рангом постарше, в том числе Тьюринг, набрались смелости и написали премьер-министру письмо с просьбой добавить персонал и увеличить финансирование на разработку специализированного протокомпьютерного оборудования. И тут Блетчли — как и вся военная промышленность — столкнулся с жесткой бюрократией. Дело в том, что письмо к двери дома номер 10 по Даунинг-стрит доставил лично чемпион по шахматам Стюарт Милнер-Барри. Поначалу его не хотели пропускать, поскольку не взял с собой никакого удостоверения личности.
Впрочем, в итоге, возможно, именно забавное проявление рассеянной эксцентричности обеспечило шахматисту личную встречу с Черчиллем (пусть и не в тот день). Еще не дочитав доставленное Милнером-Барри письмо, премьер-министр сказал секретарю: «Убедитесь, что у них есть все нужное, и доложите о выполнении». Письмо получило пометку: «Подлежит исполнению сегодня».
Поездка ранней осенью в разгромленный немцами Бирмингем оказалась, как и ожидалось, весьма успешной: толпы народа приветствовали Черчилля, который ездил по городу на авто с поднятым верхом. По своему обыкновению, он привнес в мероприятие немного театральности, нацепив свой котелок на трость. Премьер-министр, сидя на заднем сиденье, время от времени поднимал головной убор в воздух и приветственно махал им людям. А потом стал объектом поистине фанатического поклонения.
Вот как об этом случае написал 4 октября 1941 года ряд местных газет. Эта новость разлетелась по всему Мидлендсу:
«Мисс Эвелин Дункан, рекордсменка мира по производству боеприпасов — она изготовляла по 6 150 деталей для зенитных снарядов в неделю, — в прошлую пятницу, когда Черчилль посещал Бирмингем, прорвалась через полицейский кордон и преподнесла ему коробку в двадцать пять сигар, вчера она получила от него ответный подарок.
Ей передали подписанный премьером его портрет и экземпляр книги Into Battle (“В бой”) с автографом.
К подаркам прилагалось письмо, в котором говорилось: “Дорогая мисс Дункан! Спасибо за вашу доброту; она очень много для меня значит. Пожалуйста, примите в знак благодарности этот небольшой подарок от меня. Искренне Ваш, Уинстон С. Черчилль”».
Тут трудно не задаться вопросом: что Черчилль сделал с подаренными Эвелин сигарами? Были ли они того особенного — весьма роскошного и дорогого — бренда, который он предпочитал? Вряд ли. Несколько дней спустя сигары опять стали лейтмотивом портрета премьер-министра Великобритании в прессе, и автор репортажа умудрился представить его эксцентричность как нечто совершенно нормальное.
Во времена постоянных жесточайших бомбардировок у публики выработался повышенный аппетит к подробностям из личной жизни Уинстона Черчилля. И похоже, не только у британской, но и у американской. В октябре 1941 года американский репортер Пол Мэннинг порадовал читателей подробным, даже инсайдерским, описанием типичного дня из жизни лидера Британии военного времени, которое было донесено и до британской аудитории через газету левого толка Daily News.
