«Я пыталась вспомнить, что из слов премьер-министра могло бы тебя заинтересовать, — добавила леди Диана в постскриптуме к письму сыну, — но мой мозг подобен решету, на ум приходит только одна реплика, которая показалась мне очень трогательной, отрицающей его силу. Когда я сказала ему, что лучшее его достижение — внушение мужества своему народу, он ответил: “Я никогда не внушал им мужества, я просто сумел его четко сфокусировать”».
После ужина был обязательный кинопоказ (владельцы Дитчли, семейство Три, обустроили в доме частный кинотеатр, и им в Оксфордшир присылали все новейшие популярные фильмы).
«После ужина нам показали два замечательных фильма. Один назывался “Побег”, другим была очень легкая комедия под названием “Тихая свадьба”, — писала сыну леди Диана. — Было также несколько короткометражек от папиного министерства. Уинстон умудрился заплакать на всех фильмах, включая комедию».
Три года спустя леди Диане Купер и Уинстону Черчиллю предстояло вместе пережить несколько более авантюрных эпизодов в Северной Африке.
Нэнси Астор, уроженка Америки — жена Уолдорфа Астора, — безраздельно царила в величественном Кливден-хаусе на берегу Темзы и в его шикарным обществе, а в 1919 году стала первой женщиной-депутатом. Как мы уже знаем, с сильными женщинами Уинстон Черчилль обычно поддерживал крепкие дружеские отношения, но с Нэнси Астор они всегда скорее соперничали. Ее откровенный антисемитизм, как и другие довольно мрачные предрассудки, скорее всего, обратному не способствовали. К весне 1941 года город Плимут, избирательный округ Астор, лежал в руинах, а его жители страдали от жесточайших бомбардировок. Премьер-министр с женой запланировали туда поездку, но за кулисами ее стоял поистине грандиозный конфликт.
Поговаривали, что Нэнси Астор однажды сказала Черчиллю: «Уинстон, если бы я была за вами замужем, я бы напоила вас отравленным кофе». На что он язвительно ответил: «Нэнси, если бы я был на вас женат, я бы с радостью его выпил». Это якобы было в 1920-х. И к 1941 году их отношения ничуть не улучшились.
Некоторые бомбардировки были настолько интенсивными, а пожары такими сильными, что сотни жителей Плимута уходили из бомбоубежищ. Завернувшись в одеяла, они покидали свой город, цель для немецких бомб, и шли на болотистые холмы вокруг него. Здешний народ — как и в Лондоне, Ковентри, Бирмингеме и Шеффилде — переживал ужасные времена. Депутат от этого округа Нэнси Астор отлично знала, насколько важен моральный дух людей. Однажды ночью, посещая бомбоубежище, она даже здорово напугала собравшихся там горожан, пройдясь для облегчения атмосферы колесом.
Теперь в город должен был приехать премьер-министр с женой и представителем США Авереллом Гарриманом. Астор в соответствии с принципом четкой территориальности разработала программу, согласно которой они с миссис Черчилль будут наносить визиты исключительно женщинам Плимута, а Уинстон Черчилль останется наедине с его любимыми публичными собраниями.
Но Черчилль, одетый в бушлат старшего брата Тринити-хауса — в таком наряде его видели в последний раз в Бельгии в самом начале Первой мировой войны, — после некоторых раздумий на военно-морской базе в Плимуте решил отменить предложенную Астор программу укрепления морального духа, заявив, что на войне все главнейшие решения принимает он. Он объявил, что миссис Черчилль будет сопровождать его по городу. Все это было сказано совершенно серьезно, но в завершение речи он, повернувшись к Гарриману, вдруг озорно подмигнул ему. Нэнси Астор, увидев все это, довольно кисло заметила: «Ну разве это не старый репертуарный актеришка?»
«Они ездили по городу, который Черчилль хорошо знал, — писал биограф Астор Кристофер Сайкс, — и он не мог сдержать слез при виде ликующих толп на улицах, обрамленных разрушенными домами». Черчилль стоял на холодном ветру в автомобиле с откинутым верхом, глаза его заметно покраснели. Он поднял свою яхтенную кепку в руке, приветствуя горожан. В какой-то момент он крикнул толпе: «Ваши дома пали, но ваши сердца парят в небесах!»
«Нэнси была возмущена до глубины души, — писал биограф Астор. — В какой-то момент она сказала ему негромко, но так, чтобы услышали окружающие: “Плакать — это, конечно, очень хорошо, Уинстон, но нужно же что-нибудь сделать”».
