«Я считала, что если найти веревку или ремень, протянуть ему за спиной и чтобы двое мужчин шли впереди и тянули за концы, то это будет лучше, чем просто тащить его за руки, — писала Купер. — Я не смогла найти ничего более подходящего, чем длинная скатерть; я свернула ее в жгут и спустилась с ней вниз. И все вышло отлично! Он совсем не думал о том, что выглядит смешно (одно из его удивительных качеств), поэтому оперся спиной на льняной жгут. Парни потащили нашего спасителя наверх, а старик Моран в перерывах проверял его пульс. Продолжать восхождение позволялось только после того, как доктор подтверждал, что подъем не сказывается на его сердце».
После Дня Д в июне 1944 года и вторжения союзников в оккупированную Германией Европу война против Гитлера перешла к завершающему этапу, хотя вермахт и продолжал ожесточенно сопротивляться. Лондон по-прежнему подвергался ударам нового нацистского чудо-оружия, его разрушали сначала ракетами «Фау-1», а затем «Фау-2». Но реальное будущее войны теперь оказалось в руках физиков. В суровых пустынях Лос-Аламос штата Нью-Мексико в условиях строжайшей секретности шла работа над атомной бомбой, но, скорее всего, ни Черчилль, ни Рузвельт на тот момент не понимали в полной мере, что ядерная война — это не просто более масштабный взрыв, но совсем иная философия и мораль в целом. Именно тогда физик Нильс Бор — он получил Нобелевскую премию за прорыв в квантовой теории и атомных структурах, а его вклад в «Манхэттенский проект» (так называют серию экспериментов с ядерными взрывами в Лос-Аламосе) сыграл решающую роль в наступлении нового ядерного века — обратился к Черчиллю с просьбой.
«Не стану утомлять вас техническими подробностями, — писал Бор Черчиллю в мае 1944 года после личного визита к премьер-министру, — но нынешняя ситуация несравнима с ситуацией алхимиков давних времен, блуждавших во тьме в тщетных попытках добыть золото».
Они встретились за несколько недель до этого письма на Даунинг-стрит, 10: величественный старец Викторианской эпохи и ученый, воплощающий в жизнь фантазии Герберта Уэллса. Встреча, организованная при посредничестве Фредерика Линдеманна (тогда уже лорда Черуэлла), прошла не слишком удачно. Бор не славился талантом объяснять научные принципы обывателям без глубоких научных знаний, а Черчилль — несмотря на его давнюю любовь к футуристической научной фантастике — не умел воспринимать объяснения, напичканные научными терминами. Пока Бор что-то говорил «тихим» голосом, премьер-министр проявлял все большее нетерпение и все сильнее мучился вопросом, почему бы его собеседнику не выражать свои мысли проще и лаконичнее.
Однако Бор явился на Даунинг-стрит с жизненно важной миссией: рассказать премьер-министру о масштабном и поистине ужасающем потенциале новой эпохи ядерного оружия. Был у его миссии и политический аспект: физик хотел уговорить премьер-министра поделиться атомными секретами Британии со всем миром (да, да, даже с Советским Союзом). Ведь если какая-то одна страна или блок будет обладать монополией на такое вооружение, это выпустит на волю апокалиптическое зло и даже может привести к гибели всю человеческую цивилизацию. Но разве мог он донести эту мысль за получасовую встречу, часть которой «съела» перепалка Черчилля с лордом Черуэллом?
Нет, не мог. Когда его уже выпроваживали из кабинета, Бор в отчаянии попросил у премьер-министра позволения прислать ему письменные объяснения. «Я сочту великой честью получить от вас письмо, — ответил Черчилль. — Но только не о политике». Похоже, у него сложилось впечатление, что физик пришел к нему исключительно для обсуждения идеологических вопросов. Позже Бор признался: «Мы просто говорили с ним на разных языках».
Все же он сел за письмо и на этот раз использовал язык, максимально понятный Черчиллю:
