Это был момент полной гармонии между Черчиллем и человеком, которому давно обещали его работу. Премьер-министр много раз говорил Идену, что не станет «играть в Ллойда Джорджа» и, когда война закончится, он уйдет, оставив Идена лидером партии консерваторов и, если пожелают избиратели, премьер-министром. Иден будет слышать это еще много раз (аж до 1955 года). Эти двое могли часами пылко спорить на любую тему, но без злопамятности и недоброжелательности. В конце одной такой дискуссии на Даунинг-стрит Черчилль извинился, Иден извинился в ответ. «Ну вы даете, — произнес Черчилль, — это было жестко».
Тот солнечный день в древнем Карфагене стал одним из самых поразительно театральных моментов войны Уинстона Черчилля. Все происходило в полуразрушенном древнеримском амфитеатре. Скамьи заполнены примерно тремя тысячами британских и американских солдат. Черчиллю не потребовался микрофон: благодаря акустике его голос идеально разносился под палящим тунисским солнцем.
Он сказал, что это был «большой шаг по направлению к миру, дому и славе». После этих слов солдаты, размахивая головными уборами, трижды прокричали приветствие. Черчилль в ответ нацепил свою топи на трость, поднял и потряс ею.
Позже Черчилль — после короткой встречи со своим сыном-солдатом Рэндольфом, который вскоре высадился с парашютным десантом в Югославии, — в беседе с Иденом и генералами Аланом Бруком и Гастингсом Исмеем сказал о той речи в амфитеатре: «Я говорил там, где воздух разрывали крики христианских девственниц, пожираемых рычащими львами. Но я не лев и уж точно не девственница!»
В 1944 году Даффа Купера назначили представителем Великобритании во Французском комитете национального освобождения в Алжире, и они с женой Дианой поселились там на несколько месяцев. Они прибыли туда в январе, и их приветствовали Черчилль, который опять приехал в Северную Африку и которого Диана называла «полковником», и его дочь Сара (она недавно развелась с Виком Оливером). Черчилль только что встречался с генералом де Голлем на саммите в Марракеше. Теперь он намеревался насладиться несколькими деньками в лучах палящего зимнего африканского солнца. Диана Купер ярко запечатлела те дни в своих письмах.
«И вот я здесь, над глубоким романтическим ущельем, где Альф бежит, поток священный[113], — пишет Диана Купер, цитируя стихотворение Сэмюэла Кольриджа. — Восхитительно жарко: на небе ни облачка. Мы только что потрясающе пообедали
Этот список — увидь его в те времена люди, жившие на продовольственные талоны в серой, безбанановой Британии, — вызвал бы общенациональное цунами слюноотделения. Но таков был мир Черчилля: его излишества часто были бессознательными. Вот еще одна весьма красочная деталь:
«Мы прилетели сюда на прекрасном самолете полковника. Полет занял четыре часа, и я его выдержала. В воздухе нам подавали вдоволь шампанского, и трое очаровательных молодых джентльменов были к нашим услугам.
Сама вечеринка — чистый цирк. Происходит все во дворце наслаждений какой-то миллионерши, повсюду мрамор и апельсиновые деревья, фонтаны и плитка… На вилле имеется большая дешифровальная установка, на которой работают девушки-операторы из женского добровольческого корпуса; картографический зал, множество секретарей; ваш старый доктор йоменов[117], лорд Моран.
Жена полковника и его дочь Сара (она служит в женском добровольческом корпусе) встретили нас на аэродроме и доставили во дворец наслаждений на американской машине с огромной белой звездой на камуфлированном боку».
Далее идет бессмертное описание самого Черчилля: «Там нас ждал наш старый дитя в своем комбинезоне, десятигаллонной ковбойской шляпе и ужасно рваном восточном халате, пышущий здоровьем, бодрый и в отличном настроении…»
