В первую ночь я проснулась оттого, что наш поезд стоит, и, кажется, уже давно. Соседка моя зашептала: “Мы в Бресте, здесь нам колеса меняют. Это часа на два, а заодно и документы смотрят”. Скоро послышался голос проводника: “Из купе не выходить!”. А еще через пару минут к нам сильно постучали, и сразу вошли молодой военный, женщина в форме и проводник. У нас отобрали паспорта, приказали выйти в коридор, пошныряли глазами по стенам, посветили карманным фонариком по потолку, заглянули под нижние полки. Я отвернулась к окну и в ночных сумерках, на плохо освещенной платформе увидела, как пожилую, полную женщину снимали с поезда с тяжелыми чемоданами. Уж не помню, сколько длилась эта ночная смена колес с постановкой на новые рельсы, но когда наконец состав тронулся, я увидела, как та же немолодая женщина, вся взлохмаченная, бежала по перрону с растерзанной огромной сумкой и развалившимся чемоданом, чтобы успеть на ходу впрыгнуть в вагон. Ей никто не помог, а поезд набрал скорость.
Я кое-как заснула, а утром мы уже катили по Польше. Поля, поля, редкие, одинокие пахари на лошадках, иногда на сотни километров попадается один трактор, мелькала за окном бедность, обшарпанность станций. Следующей ночью мы должны были пересечь границу Германии. Все почти сценарно повторилось. Сильный стук в дверь, и морда черной овчарки сунулась сразу под нижнюю полку. Мальчонка от страха вскрикнул и кинулся к матери, я в ночной рубашке успела прикрыться простыней. “Всем встать! Выйти! А вы, гражданочка, поторопитесь, вам здесь слезать. Да вещички свои подберите”. Только сейчас я заметила, что мои соседи уже одеты и готовы к выходу, а их чемоданы, полурастерзанные досмотром, ожидали в коридоре.
Это был Берлин, его Восточная зона. Моя соседка кинулась прибирать чемодан и сумки, я пыталась помогать, а в это время женщина - немецкий пограничник - подняла наши матрацы, посветила фонариком под потолком, собака обнюхала все уголки и не забыла о нас.
“Можете ложиться!” Я не успела попрощаться с соседкой и покорно залезла на верхнюю полку. Меня закрыли на ключ, поезд тронулся и покатил по Западной зоне Берлина. Лежа плашмя на животе, в темноте, я приподняла жесткую шторку окна и стала всматриваться в мелькавшие тени за стеклом. Сначала я видела только глухую бетонную стену, с металлической сеткой и колючей проволокой по верху, вдоль которой наш поезд ехал довольно долго. Минут через пятнадцать этого мрачного пути стали мелькать будки со слабым электрическим освещением, рядом люди в форме с собаками, все стоят лицом к проезжающему поезду. Потом опять стена, а через пару минут из этой мрачной темноты мы вырвались в полосу света. Наш состав набрал скорость, будто хотелось ему поскорее проскочить этот участок, где на его пути замелькали тысячи живых светлячков, которые, двигаясь, то сливались в живые потоки, то их разводило в разные стороны… Что это? Неужели ночной Берлин?! И “этот” Берлин не спит в мрачной летаргии своего соседа! Один город, но какое неравенство, будто один слепой, а другой - зрячий. Этот город сверкал огнями, в ночи я различила кафе, гуляющие парочки, сотни машин… Видение длилось несколько минут, потом поезд опять окунулся в вязкую темноту, опять сбросил скорость, и я опустила штору. Из своего угла, закрытая на замок, я почувствовала, что там, где был неоновый свет, идет другая жизнь, к которой ни меня, ни мою соседку, ни сотни тысяч моих советских соплеменников допускать нельзя. Я тогда не могла определить, какая эта жизнь, почему принято говорить, что “там” свобода, а здесь наоборот… Тогда я еще мало знала о Стене и не очень задумывалась о том, как живут немцы в Берлине.
После того как я оказалась в эмиграции, вторая моя поездка в Берлин случилась в 1987 году. Потом я бывала там много раз, уже после падения Стены, но то, второе, знакомство было столь же сильным, как и первое, мимолетное, из окна ночного поезда.
Наш самолет стал медленно снижаться. Ему нужно было, не промахнувшись, “упасть” в пятачок “своего” аэропорта.
На этом широком авиавираже город распластался, словно птица, и в иллюминаторе было хорошо заметно некое урбанистическое неравенство. Почему-то в одной части Берлина машин было больше, движение гуще, освещение ярче, а в других местах преобладали автомобили ярко-синего цвета и улицы малолюдные и плохо освещенные. Так, с высоты, в сгущающихся сумерках я впервые увидела два лица одного Берлина и знаменитые васильковые немецко-восточные “трабаны”, производством которых так гордилась ГДР. Пахнуло чем-то знакомым и унылым.
Берлин был разделен на четыре сектора - французский, английский, американский и советский. Во французском секторе в местечке Тейгел до сих пор находится русское кладбище с деревянной церковью. На нем похоронен дед моего мужа - Александр Васильевич Кривошеин. Рядом могила его политического противника Владимира Дмитриевича Набокова, закрывшего своим телом Милюкова.
