Злясь на себя за то, что эти мысли лишили его сна, он встал в воскресенье с первыми петухами, оделся и отправился на поиски Кленца и Биргеля. Шагая по улице, он думал, что отсутствие страсти и взаимопонимания в отношениях с женами могло побудить Николаи добиваться власти на другом поприще. И это касалось не только его брака с Алейдис. Его подпольное королевство существовало с тех времен, когда он был женат на Гризельде Хюрт. Видимо, рассуждал Винценц, ему стоит поподробней расспросить об этом отца. Впрочем, Гризельда и сама была из семьи ростовщиков и купцов, которые использовали методы, схожие с теми, что применял Николаи. Так может, действительно, это Гризельда, как они и предполагали вначале, толкнула его на этот путь? И те дела с преступным миром, которые вел Николаи, в действительности были частью ее приданого? Насколько можно было судить по описаниям Алейдис, в жизни Николаи был достаточно мягким человеком. Сам Винценц знал ломбардца лишь как заимодавца, озабоченного исключительно умножением своего состояния, но он не замечал за Николаи особой жестокости. В конце концов, будь он жестоким деспотом, Алейдис разглядела бы его истинную личину гораздо раньше. Ей хватило бы для этого проницательности, позволяющей видеть людей насквозь, до некоторой степени даже его, Винценца ван Клеве.
Пока он шел сквозь зябкий утренний туман, эта новая идея обретала конкретные очертания. Если Николаи создал подпольное королевство не из-за чрезмерной жажды власти и его брак с Гризельдой был всего лишь способом достичь более высокого положения в обществе, то вполне возможно, что именно она или ее семья были движущей силой его последующих махинаций. Алейдис утверждала, что жестокость противоречила натуре Николаи. И тем не менее много лет он умножал свои богатство и влияние с помощью жестокости и обрек бесчисленное множество людей на несчастье, Он был в определенной степени холоден душой, но, возможно, эта черта развиласьу него лишь с годами, ибо того требовали от него супруга и ее семья. Возможно, он черпал силу и уверенность в себе, которых ему не хватало в браке, из власти, которую постепенно накапливал. После рождения Катрейн Гризельда больше не смогла подарить ему детей: все, кого она родила, умерли в младенчестве. И хотя молва обычно перекладывала вину за это на женщину, Николаи, видимо, тоже страдал, считая себя неспособным оплодотворить жену. Вряд ли они обсуждали это с Гризельдой, это было ниже их достоинства.
Тем временем Винценц дошел до грузового крана, на котором работали Биргель и Кленц. В воскресный день они, конечно же, отдыхали, но должны были околачиваться где-то неподалеку. Высматривая их, Винценц продолжал размышлять. Семья Йорга де Брюнкера была одной из немногих в кельнских деловых кругах, которые никогда не соприкасались с подпольным королевством Николаи. Случайно ли это? Возможно, Николаи нашел в Йорге и его дочери людей, в общении с которыми мог проявить ту часть своей натуры, которую был вынужден подавлять в собственном доме. В таком случае не вызывает большого удивления, что он пылинки сдувал с Алейдис и сделал ее единственной наследницей.
В таверне «У черного карпа» две служанки выметали мусор в переулок и грузили его на тачку. Чуть поодаль звонили к первой мессе колокола. Винценц внимательно огляделся по сторонам и, заприметив знакомого скупщика краденого у причала для барж, решительным шагом направился к нему.
Этим воскресным утром Алейдис, как обычно, металась по лестнице между кухней, гостиной и комнатой девочек, следя за тем, чтобы все домашние оделись к мессе. Она то и дело сталкивалась с Эльз, которая готовила завтрак и накрывала на стол. Герлин, собрав плащи Алейдис, детей и подмастерьев, выколачивала их во дворе.
— Госпожа Алейдис, я не могу найти свои выходные башмачки.
Урзель спускалась по лестнице в деревянных сабо, в которых она обычно помогала по саду. Они совсем не шли к ее красивому желтому платью. Алейдис, которая в этот момент как раз осматривала плащ, повернулась к девочке.
— Где ты снимала их в последний раз?
— Не помню, — смущенно ответила девочка, приподнимая подол.
— Их всегда нужно относить в спальню.
— Просите. Я не могу вспомнить, куда их поставила.
— Я знаю, где они, — сообщила Марлейн, облокотившись на перила лестницы. — В конюшне, у стога сена. Ты что, забыла, мы играли там с Ленцем, — она покосилась на Алейдис. — То есть я хотела сказать, мы помогали ему складывать сено.
— И ты сняла башмачки и оставила их там, — заключила Алейдис, смерив многозначительным взглядом сначала Марлейн, затем Урзель.
— Наверное, — пролепетала Урзель, пригнув голову.
— В конюшне.
— Ага.
— Там, где грязно и животные могут их испортить.
— Нет, я так не думаю. Теперь я вспомнила. Я поставила их на балку рядом с загоном Финчена. Ослы ведь не едят обувь, да?
— Хотелось бы надеяться. Тогда иди и принеси башмаки. Если они запачкались., тебе придется быстро их помыть. Завтрак через минуту, а потом нам пора выходить, если мы хотим занять хорошие места в церкви:
