— Тогда, я надеюсь, вы уже подготовились к тому, что семья де Пьяченца может дать о себе знать?
Алейдис снова резко остановилась и уставилась на него.
— Я даже не думала об этом! Вы действительно считаете, что они попытаются повлиять на девочек?
— Бабушка и дедушка, если они еще живы, — конечно.
— Святая Варвара, что же мне делать?
В отчаянии Алейдис закрыла лицом ладонями.
— Катрейн очень пострадала от рук Якоба. Она не хочет больше иметь ничего общего с его семьей, потому что никто из них и пальцем не пошевелил, чтобы помочь ей.
Алейдис почувствовала, как рука ван Клеве коснулась ее спины, и рывком вскинула голову. Однако, похоже, он хотел лишь попросить ее идти дальше. До ее дома было уже недалеко.
— Вам придется собрать всю свою волю в кулак, госпожа Алейдис. Семья, состоящая из одних женщин, и без того многими воспринимается как легкая добыча. Пусть отец поддержит вас, насколько это в его силах.
— Но что он может сделать против двух семей, которые имеют право на девочек? И Хюрты, и де Пьяченца…
— Будем надеяться, что из-за этого они рассорятся и перережут друг друга.
— А если нет?
Совсем пав духом, Алейдис опустила голову. Казалось, передней громоздилась такая гора проблем, которую ей не разгрести до конца своих дней.
— Значит, готовьтесь сражаться, — пожал плечами ван Клеве. — Или выйти замуж. Вам будет легче отстаивать свои права, если сможете опереться на мужское плечо.
Она покачала головой.
— Вы хотите, чтобы я вышла замуж, чтобы решить свои проблемы?
— Браки заключались и по менее значительной причине.
— И кого же мне присмотреть себе в женихи, господин полномочный судья? Возможно, в вашей котомке сомнительных советов есть подходящий и для этого случая?
Ван Клеве бросил на нее мрачный взгляд и желчно усмехнулся.
— А вы дайте понять, что заинтересованы в повторном браке, и посмотрите, что из этого выйдет. Готов поспорить, и часа не пройдет, как к вам заявятся на смотрины первые претенденты.
Она смерила его сердитым взглядом.
— Эта перспектива может только побудить меня принять постриг.
Ван Клеве рассмеялся.
— Вы не примете постриг, госпожа Алейдис. Пусть святая Урсула хранит наши монастыри и их почтенных обитательниц от такой напасти.
— Вы издеваетесь надо мной? — обиженно воскликнула она, сомкнув руки на животе.
— Нет, отнюдь. Мне просто не приходилось встречать женщину, которая менее предназначена для жизни в монастыре, чем вы.
— Вы меня совсем не знаете, господин ван Клеве.
Он снова засмеялся.
— Я знаю так много, что при необходимости сам готов жениться на вас, чтобы удержать вас от столь неразумного шага.
Алейдис закатила глаза, но он махнул рукой и снова посерьезнел.
— Не волнуйтесь, до этого не дойдет. В конце концов, вы же дали понять, что заинтересованы поддерживать раздор между нашими семьями, не так ли? А что может помешать этому больше, чем брак между враждующими сторонами? А теперь ступайте домой и продолжайте изучать бумаги вашего мужа. Я сообщу вам, когда у меня появятся новости от двух шеффенов, которых я отправил в Бонн расспросить семью де Пьяченца. А завтра после вечерни приходите с Зимоном в школу фехтования.
— Это еще зачем? — удивленно вскинула брови Алейдис, обернувшись в дверях.
— Хочу научить вас обращаться с кинжалом, госпожа Алейдис. Ибо, если у вас еще раз возникнет мысль самостоятельно сунуть нос в чужие дела — а это, я уверен, рано или поздно произойдет, — вам очень пригодится этот навык.
Алейдис, утратив дар речи, проводила его взглядом, когда он, даже не попрощавшись, развернулся и исчез в толпе слуг и ремесленников, которая текла по улице.
На входе в портовую таверну «У черного карпа» Винценц дал знак Людгеру держаться позади него. Парнишка остановился у двери и в следующее мгновение практически растворился на фоне грубо оштукатуренных стен, чахлых кустов и подступающей тьмы.
Солнце уже село, и жизнь вокруг гавани с ее кораблями, баржами, грузовыми кранами и плавучими лавками, казалось, замерла. Однако Винценц знал, что эта тишина обманчива. После захода солнца район кельнской гавани напоминал выжидающего хищника, который мог резко, раскрыть пасть и сожрать как неосторожного прохожего, так и зазевавшегося озорника. Винценц не любил бывать здесь в это время суток и наведывался сюда нечасто. Его излучающие уверенность манеры в сочетании репутацией искусного фехтовальщика вызывала определенное уважение к нему. Тем не менее он не зря захватил с собой Людгера, который, как ему было известно, вырос в этих темных переулках и знал их, как никто другой.
