В наушниках послышался треск. Это были помехи, очень слабые, но на нашей частоте. Как будто кто-то пытался поймать волну. Я дернулся к регулятору громкости, вывернул его на максимум, попытался еще точнее настроить его на толщину волоса вправо, на столько же влево. Но ничего не помогло. Ни голосов, ни морзянки, тишина. Я стянул наушники с одного уха и потянулся к пачке сигарет.
Радио по-прежнему работало. И вот уже в третий раз за вечер и менее чем спустя четверть часа после предыдущего раза послышалось заунывное «Моя красная роза стала белой».
Я больше не мог этого выносить. Сорвав наушники, я подскочил к радиоприемнику, выключил его резким движением, так что чуть не оторвал рукоятку, и наклонился, чтобы взять бутылку виски из-под стола. Потом налил себе приличную порцию и снова нацепил наушники на голову.
– CQR вызывает CQS. CQR вызывает CQS. Как слышно? Как слышно? Прием.
Виски выплеснулся на стол, стакан упал и с тонким звоном разбился на дощатом полу – так стремительно я схватил микрофон и вдавил кнопку передачи.
– CQS слушает, CQS слушает! – выкрикнул я. – Пит, это ты, Пит? Прием.
– Я. Идем по курсу, по плану. Извини, что задержались. – Голос звучал слабо, издалека, но даже плоский металлический тон микрофона не мог скрыть прорывающиеся в нем напряжение и злость.
– Я тут уже полдня сижу. – Несмотря на огромное облегчение, я тоже не сдержал раздражения – и, осознав это, тут же устыдился. – Что случилось, Пит?
– А вот что случилось. Какой-то шутник, должно быть, проведал о том, что́ за груз у нас на борту. Или, может, мы просто ему не понравились. И он подбросил за рацию взрывное устройство. Детонатор сработал, запал сработал, но заряд – то ли гелигнит, то ли тротил, то ли еще что-то – не взорвался. Рация чуть не накрылась, но, к счастью, у Барри с собой всегда целый чемодан запчастей. Он только что сумел починить ее.
Лицо у меня было мокрое от пота, руки дрожали. И голос дрожал, когда я снова смог говорить:
– Ты хочешь сказать, вам подложили бомбу? Кто-то хотел подорвать контейнер?
– Именно так.
– Кто-нибудь… кто-нибудь пострадал? – Оцепенев от страха, я ожидал ответа.
– Успокойся, брат. Только рация.
– Слава богу. Будем надеяться, что на этом все закончится.
– Не о чем беспокоиться. Кроме того, теперь за нами приглядывают. Последние полчаса с нами летит самолет американской армии. Наверное, Барранкилья вызвала для нас сопровождение. – Питер сухо рассмеялся. – В конце концов, американцы тоже имеют свой интерес в том, чтобы мы довезли наш груз в целости и сохранности.
– Что за самолет? – Я был озадачен. Нужен очень хороший летчик, чтобы улететь в Мексиканский залив на две или три сотни миль и найти там подлетающий самолет без какого-либо радионаведения. – Тебя о нем предупреждали?
– Нет. Но не волнуйся – он настоящий, все в порядке. Мы только что поговорили с ним. Он знает все о нас и нашем грузе. У него старый «мустанг» с дополнительными баками – реактивный истребитель не смог бы находиться в воздухе столько времени.
– Понятно. – Ну вот, опять я тревожусь попусту, как обычно. – Какой у тебя курс?
– Строго на ноль сорок.
– Положение?
Он что-то сказал, чего я не смог разобрать. Связь слабела, статические помехи возрастали.
– Повтори, пожалуйста.
– Барри сейчас этим занимается. Он был слишком занят с рацией, не занимался навигацией. – (Пауза.) – Он говорит, ему надо еще две минуты.
– Дай мне поговорить с Элизабет.
– Принял.
Опять тишина, потом послышался голос, значащий для меня больше всего на свете:
– Привет, дорогой. Извини, что мы заставили тебя поволноваться. – В этом вся Элизабет. Извиняется за то, что заставила меня волноваться, – и ни слова о своих переживаниях.
– У тебя все хорошо? Я хочу сказать…
– Конечно. – Ее голос тоже звучал едва слышно и как будто издалека, но, даже будь она в десяти тысячах миль от меня, я все равно расслышу ее оптимизм, и храбрость, и смех. – И мы уже почти долетели. Я вижу впереди свет с суши. – Она на мгновение умолкла и потом едва слышно прошептала: – Люблю тебя, мой дорогой.
– Правда?
– Всегда, всегда, всегда!
Я откинулся на спинку стула, счастливый, – наконец-то сумел расслабиться и успокоиться! – но в тот же миг подскочил на ноги, приник к передатчику, потому что Элизабет вдруг ахнула, и затем раздался резкий, тревожный возглас Пита:
– Он идет на нас! Этот ублюдок идет прямо на нас, он открыл огонь. Из всех орудий! Он идет прямо…
Голос прервался булькающим, сдавленным стоном, а к стону добавился тонкий женский крик боли. В то же мгновение в эфире рассыпался оглушительный треск взрывающихся снарядов, от которого завибрировали наушники у меня на голове. Это длилось две секунды, не больше. Затем не стало ни стрельбы, ни стонов, ни криков. Ничего.
Две секунды. Всего две секунды. Две секунды – и у меня отняли все дорогое, что было у меня в жизни, две секунды – и я остался один в пустом, безнадежном и бессмысленном мире.
Моя красная роза стала белой.
Это случилось 3 мая 1958 года.
