– Разумеется. – Генерал казался слегка удивленным тем, что Яблонски счел нужным напомнить ему об их договоренности. Он подошел к каминной полке из тесаного камня, вытащил желтый чек из-под пресс-папье. – Все готово, осталось только заполнить имя получателя. – Мне показалось, что легкая улыбка коснулась его губ, но из-за всей этой растительности у него на лице я не был в этом уверен на сто процентов. – И вы можете не беспокоиться о том, что я позвоню в банк и распоряжусь, чтобы чек не приняли. Так я дела не веду.
– Я знаю, генерал.
– И моя дочь стоит для меня бесконечно больше этой суммы. Я должен поблагодарить вас, сэр, за то, что вы вернули ее мне.
– Ага. – Яблонски взял чек, бросил на него короткий взгляд, затем посмотрел на генерала. В его глазах светился вопрос. – У вас ручка соскользнула, генерал, – протянул он медленно. – Я просил пятьдесят тысяч. Тут у вас написано: семьдесят.
– Верно. – Рутвен склонил голову и оглянулся на меня. – Я предлагал десять тысяч долларов за информацию об этом человеке. Также я чувствую себя обязанным уплатить те пять тысяч, что предлагала в награду полиция. Так гораздо проще – выписать один чек на общую сумму одному человеку, вы согласны?
– А еще пять тысяч?
– Это за ваши хлопоты, а еще за удовольствие собственноручно передать этого человека властям. – (И опять я не мог с уверенностью сказать, улыбается он под усами или нет.) – Я в состоянии позволить себе эти маленькие капризы, знаете ли.
– Я счастлив доставить вам удовольствие, генерал. Ну тогда я пойду. Вы точно справитесь с этим парнем? Он крепкий, быстрый и чертовски ловкий.
– У меня есть люди, которые с ним справятся. – Было ясно, что генерал говорит не о дворецком и не о другом лакее, без униформы, который маячил на заднем плане. Генерал нажал кнопку звонка и, когда в дверях появился еще кто-то из прислуги, сказал: – Будьте так добры, Флетчер, попросите мистера Вайланда и мистера Ройала присоединиться к нам.
– Генерал, почему вы сами их не пригласите? – По моему разумению в нашей тесной компании я был центральной фигурой, а ко мне никто так и не обратился, поэтому я сам решил, что настало время и мне что-нибудь сказать. Я наклонился к сосуду с искусственными цветами на столике у камина и вытащил из листвы микрофон. – Эта комната прослушивается. Ставлю сто к одному, что ваши друзья слышали каждое слово, сказанное здесь. Для миллионера и человека с высоким положением в обществе у вас довольно странные обычаи. – Я смолк и посмотрел на трио, возникшее в дверном проеме. – И еще более странные друзья.
Но это было не очень точное заявление. Первый вошедший человек выглядел совершенно как у себя дома в этой шикарной обстановке. Он был среднего роста, среднего телосложения, одет в превосходно скроенный смокинг и с длинной, что твоя рука, сигарой во рту. Так вот откуда взялся запах дорогого табака, который я почувствовал сразу, как вошел в библиотеку. Он недавно разменял шестой десяток, черные волосы были тронуты проседью только на висках, а аккуратные усики оставались иссиня-черными. На гладком, сильно загорелом лице не было ни морщинки. В целом он прекрасно подошел бы на роль руководителя высшего звена в каком-нибудь голливудском фильме, лощеного, импозантного и до некоторой степени компетентного. Только на близком расстоянии, когда можно разглядеть глаза и особый склад черт лица, становилось понятно, что в нем скрыта жесткость – и психологическая, и физическая, и такая жестокость, которую не увидишь на съемочной площадке. За таким надо следить в оба.
А вот второй человек смотрелся в доме генерала уже не столь уместно, как первый. Трудно было определить, какое именно качество отвечало за эту его неуместность. Одет он был в серый костюм из мягкой фланели, белую рубашку и серый галстук того же оттенка, что и костюм. Роста он был чуть ниже среднего, в плечах широкий, с бледным лицом и гладко зализанными волосами почти того же цвета, что у Мэри Рутвен. Надо было присматриваться снова и снова, чтобы понять, что чужеродным его делало не то, что в нем было, а то, чего не было. Лицо второго не выражало ни единой эмоции. Его глаза были абсолютно пустыми. Ничего подобного я в жизни не встречал.
Что же касается человека, замыкавшего эту троицу, то «странный» – слишком мягкий для него эпитет. Его присутствие в библиотеке генерала было столь же органичным, как присутствие Моцарта в рок-н-ролльном клубе. Ему было всего двадцать один или двадцать два года, он был длинным, тощим, с мертвенно-бледным лицом и угольно-черными глазами. Глаза эти блуждали, не останавливаясь ни на миг, они беспокойно перескакивали с предмета на предмет, словно неподвижность причиняла им боль, бегали между лицами, словно осенним вечером блуждающие болотные огни. Я не заметил, во что он одет, я видел только его лицо. Лицо ширяльщика, лицо торчка, лицо наркомана с давней и сильной зависимостью. Отбери у него на двадцать четыре часа его белый порошок, и он будет орать что есть мочи так, словно его терзают все дьяволы ада.
