Дворецкий с хмурым видом отдал последний ключ и ушел. Какой бы учебник о ремесле дворецких он ни читал, главу о том, как закрывать двери за собой, он явно пропустил. К счастью, дверь была прочной и выдержала. Яблонски усмехнулся, запер дверь с нарочитым щелчком, затянул занавески, быстро проверил, нет ли в стенах смотровых глазков, и вернулся к тому месту, где стоял я. Пять или шесть раз он ударил массивным кулаком по массивной ладони, пнул стену и опрокинул кресло с такой силой, что содрогнулись стены. Потом он сказал не слишком громко и не слишком тихо:
– Поднимайся, когда сумеешь, приятель. Это тебе небольшое предупреждение. Скажем так: чтобы ты больше не выкидывал шуточек вроде той, что сыграл в коридоре с Ройалом. Только попробуй хотя бы пальцем двинуть – и тебе покажется, что на тебя свалился небоскреб «Крайслер».
Я не двинул ни единым пальцем. Как и Яблонски. В комнате стояла полная тишина. Мы прислушивались изо всех сил. А в коридоре тишина не была такой полной. Дворецкий, со своим плоскостопием и гнусавым придыханием из-за сломанного носа, совершенно не подходил на роль последнего из могикан, и толстый ковер смог заглушить его скрипучие шаги, только когда он отошел от двери на добрых двадцать футов.
Яблонски извлек из кармана маленький ключик, беззвучно отомкнул наручники, убрал их к себе в карман и пожал мне руку так, словно намерен был сломать все мои пальцы до единого. И ощущения у меня были примерно такие же – словно он мне все пальцы переломал. Тем не менее моя ухмылка была столь же широкой и сияющей, как и у него. Мы закурили и, вооружившись зубочистками, принялись обследовать обе комнаты. Мы искали жучки и подслушивающие устройства.
Их там было полно.
Ровно двадцать четыре часа спустя я забрался в спортивный автомобиль, который был оставлен пустым, но с ключом в зажигании, в четырехстах футах от въездных ворот в имение генерала. Это был «шевроле-корветт» – тот самый, который я угнал днем ранее, когда захватил в заложницы Мэри Рутвен.
Вчерашнего дождя как не бывало, от него не осталось и следа. Небо было голубым и безоблачным весь день, а сам день показался мне бесконечным. Мне пришлось двенадцать часов кряду пролежать на кровати полностью одетым и прикованным наручником к изголовью, в то время как температура в комнате, выходящей закрытыми окнами на юг, достигала ста градусов. Допустим, галапагосскую черепаху эта жара и вгоняющая в сон неподвижность вполне устроили бы, но я в таких условиях стал вялым, словно подстреленный заяц. Меня продержали так целый день. Яблонски приносил мне еду, а еще незадолго до ужина выводил напоказ перед генералом, Вайландом и Ройалом, чтобы они убедились, какой он хороший караульный и что я по-прежнему более-менее цел. Именно что более-менее: для пущего эффекта я хромал в два раза старательней, а на щеку и подбородок налепил пластырь.
Ройалу не требовалось никаких вспомогательных средств, чтобы подчеркнуть последствия выпавших на его долю невзгод. Сомневаюсь, что в природе вообще существует достаточно широкий пластырь, чтобы залепить огромную ссадину у него на лбу. Правый глаз у Ройала был того же синевато-багрового оттенка, что и кожа вокруг ссадины, и полностью заплыл. Да, неплохо я постарался. Всегдашнее пустое выражение снова вернулось на его лицо и в уцелевший глаз, но, несмотря на это, я понимал, что он не успокоится до тех пор, пока не отделает меня еще лучше. Отделает навсегда.
Вечерний воздух был чист и прохладен и полон соленых запахов моря. Я опустил крышу и, ведя машину на юг, откинулся на спинку кресла как можно дальше назад и вбок, чтобы свежесть выдула последние клочья паутины из моего полусонного мозга. Не только жара одурманила меня – тем липким душным днем я то и дело проваливался в сон и в результате переспал и теперь расплачивался за это тяжелой головой. Раз или два я вспомнил о Яблонски, об этом улыбающемся великане с заразительной усмешкой, сидящем сейчас в той комнате на втором этаже и бдительно охраняющем мою пустую спальню. Я ощупал карман, проверяя, на месте ли дубликаты ключей, которые Яблонски сделал утром, когда выходил подышать воздухом в направлении Марбл-Спрингс. Он много чего успел сделать за прошедшее утро.
Потом я забыл о Яблонски. Он умеет позаботиться о себе лучше, чем кто-либо еще из числа известных мне людей. У меня же впереди было много своих забот.
На западе уже растаяли последние отблески алого заката поверх темной воды залива, а в высоком и тихом небе засияли звезды, когда я заметил справа от дороги зеленоватый фонарь. Я проехал мимо него, потом мимо второго такого же, а миновав третий, резко свернул направо и вывел «корветт» на небольшой каменный пирс. Фары я погасил даже прежде, чем автомобиль затормозил возле высокого грузного мужчины с карманным фонариком в руке.
