К корме я пробирался через цистерны. Там были поднятые крышки люков с большими защелками, которые торчали во все стороны, повсюду извивались трубы всех мыслимых и немыслимых размеров, там были клапаны, огромные вентили для открывания и закрывания этих клапанов и злобные вентиляторы. По-моему, я не пропустил ничего из того, что мне попалось на пути, ударяясь и цепляясь за все головой, коленями или локтями. Я как будто прокладывал себе дорогу в джунглях. В девственных металлических джунглях. Но я прорвался и, прорвавшись, вынес твердое убеждение в том, что на этой палубе нет ни единого люка, ни единой дверцы, через которую протиснулось бы нечто более крупное, чем человеческое существо.
В кормовой части для меня тоже ничего не нашлось. Бо́льшую часть палубы и надстройки занимали каюты. Один большой люк наподобие автобусной двери был застеклен, и пара слуховых окошек в нем была открыта. Я воспользовался фонариком. Двигатели. Значит, этот люк мне не нужен. Как и вся верхняя палуба.
Эндрю терпеливо ждал меня в шлюпке. В темноте я не столько разглядел, сколько почувствовал его вопросительный взгляд и отрицательно мотнул головой. Не то чтобы мне нужно было мотать головой. Когда он увидел, что я натягиваю на голову резиновую шапочку и кислородную маску, то все понял и так. Он помог мне обвязать вокруг пояса страховочный линь, на что у нас двоих ушла целая минута: надувное суденышко плясало и прыгало на волнах так резво, что нам приходилось работать только одной рукой, а второй держаться.
С кислородным аппаратом закрытого типа я мог безопасно погрузиться на двадцать пять футов. Транспортное судно погружалось футов на пятнадцать, то есть у меня еще оставался хороший запас глубины. Подводные поиски какого-нибудь троса или чего-то подвешенного на тросе оказались куда более легким делом, чем я ожидал, потому что того волнения, что не на шутку разгулялось на поверхности, даже на небольшой глубине в пятнадцать футов почти не ощущалось. Эндрю, чутко реагируя на каждое мое движение под водой, стравливал, отпускал или натягивал страховочный конец, будто занимался этим всю жизнь, и так оно и было. Я дважды проверил всю подводную часть судна снабжения, двигаясь вдоль боковых килей по обе стороны корпуса и освещая каждый квадратный фут мощным подводным фонарем. Где-то в середине второго круга я видел огромную мурену. Она вынырнула из темноты, окружающей конус света, и сунула морду со злыми немигающими глазами и ядовитыми зубами прямо в стекло фонаря. Я пару раз выключил и включил фонарик, и она исчезла. А больше я ничего не видел.
Когда я вернулся к шлюпке и забрался на борт, на меня навалилась усталость. Я устал, потому что пятнадцать минут активного плавания с кислородным аппаратом утомят кого угодно. Но я отлично понимал, что если бы я нашел то, что искал, то ни о какой усталости не было бы и речи. Я очень сильно надеялся найти это на самом судне или под ним. Не найдя, я почувствовал себя обманутым.
Я устал, я был подавлен и разочарован, я замерз. Мне хотелось закурить. Я думал о потрескивающем огне в камине, о свежесваренном кофе и о щедрой порции горячительного на ночь. Я думал о Германе Яблонски, который сейчас мирно спит на кровати красного дерева в доме генерала. Стянув с себя маску и аппарат и скинув ласты с ног, я натянул неловкими окоченевшими пальцами ботинки, забросил свою брюки, пиджак и шляпу на палубу транспортного судна и забрался туда же сам. Через три минуты я был полностью одет в сухую верхнюю одежду, но при этом под ней с меня текло, как с одеяла, только что вынутого из таза после кипячения. В таком виде я направился к вертикальному трапу, ведущему на стапель-палубу буровой установки в ста футах над моей головой.
