Я едва добрался до нее. Теперь я понимал, почему капитан Займис так беспокоился – а у него, между прочим, была сорокафутовая шхуна и сорок лошадиных сил в двигателе, чтобы противостоять силе ветра, моря и той нарастающей зыби, которая уже срывала барашки с гребней волн. У меня же был только я сам, и помощь мне совсем бы не помешала. Тяжелые грузы вокруг пояса в данном случае скорее мешали, чем помогали. Чтобы преодолеть пятнадцать ярдов, разделяющих две опоры, я потратил сил ярдов на сто. И мой кислородный аппарат закрытого типа не был рассчитан на то, чтобы хватать воздух ртом так, как хватал я. Но я доплыл. Едва-едва.
Вновь я подплыл к опоре с наветренной стороны, вновь давлением воды меня прижало к металлу, и я, расставив руки и ноги, словно краб – клешни, пополз вниз. На этот раз спуск оказался легким, потому что я почти сразу, совершенно случайно, нащупал рукой широкие, глубоко и остро прорезанные бороздки, идущие сверху вниз. Я не инженер, но догадался, что, должно быть, это были пазы для зацепления подъемника шестеренчатого типа при опускании и поднимании опор. Наверное, такие же бороздки были и на первой обследованной мной опоре, просто мне не повезло их обнаружить.
Я как будто спускался по отвесной скале по вырезанным ступенькам. Каждый фут или около того я останавливался и ощупывал стенку с обеих сторон, насколько хватало длины рук, но ничего не находил – ни выступа, ни троса, везде лишь гладкая, довольно склизкая поверхность. Размеренно, упорно я двигался вниз, все острее чувствуя, как стискивает меня давление воды, как трудно становится дышать. Где-то на сорока футах я прекратил спуск. Лучше ведь никому не станет, если я поврежу себе барабанные перепонки или легкие или если произойдет перенасыщение крови азотом. Я сдался. И начал подниматься.
Уже у самой поверхности я остановился, чтобы отдохнуть и привести мысли в порядок. Мною завладело горькое разочарование. Я и не осознавал, насколько сильно рассчитывал на успех, ведь это был мой последний шанс. Изнемогая от усталости, я прислонился головой к опоре и подумал с тоскливой безнадежностью, что придется все начинать сначала. Притом что у меня нет ни малейшего понятия, с чего начинать. Как же я устал, смертельно устал. И потом, в один миг, всякая усталость покинула меня, будто и не бывало.
В этой огромной металлической колонне жил звук. Не могло быть никаких сомнений: вместо того чтобы быть немой, безжизненной и полной воды, она полнилась звуком.
Я сдернул с головы резиновый шлем, закашлялся, отплевываясь от воды, которая попала под кислородную маску, и затем плотно прижался ухом к холодной стали.
Опора гудела от глубокой мощной вибрации, которая отдавалась даже в моем черепе. Заполненные водой колонны не вибрируют и не гудят, в них вообще не может быть никаких звуков. А в этой звук был, однозначно. Значит, внутри ее не вода. Значит, там воздух. Воздух! И тут же я понял, что за звук я слышу: такой же ритмично поднимающийся и падающий вниз звук, будто двигатель увеличивает и уменьшает обороты, увеличивает и уменьшает, в течение многих лет был частью и спутником моей профессиональной жизни. Это же воздушный компрессор, очень большой, и он на полную мощность работает внутри опоры. Воздушный компрессор глубоко под водой, внутри одной из опорных колонн передвижной буровой установки, стоящей далеко в Мексиканском заливе… Какая-то бессмыслица, полная чепуха. Я уперся лбом в металл, и мне показалось, что гудящая, звенящая вибрация – это настойчивый, неотступный голос, который хочет мне что-то сказать, что-то срочное и жизненно важное, что я должен непременно послушать. Я послушал. Полминуты, возможно, минуту я слушал, и вдруг все стало понятно и максимально логично. Это был ответ, о котором я мог только мечтать, это был ответ на множество вопросов. Мне потребовалось время, чтобы понять – это может быть ответом, и мне потребовалось время, чтобы понять – это должно быть ответом, однако после того, как я это понял, у меня не осталось никаких сомнений.
Я трижды резко дернул страховочный линь и через минуту уже стоял на палубе «Матапана». Меня втянули туда так быстро и так бесцеремонно, словно я был мешком угля. Я еще снимал с себя маску и кислородный баллон, а капитан Займис уже рявкнул, чтобы отдавали швартовы, дал полный ход, провел шхуну чуть не вплотную к опоре и заложил крутой поворот. Шхуна вильнула и бешено закачалась, принимая валы всей длиной корпуса, проваливаясь между волнами, вздымая правым бортом облака брызг. А потом она встала носом по ветру и, уверенно держа курс, пошла к берегу.
