– Ага, я тоже. Ничего особенного. – Голосом, как у Ройала, голосом, в котором тепла было не больше, чем в ведерке для шампанского, трудно успокаивать, но Ройал явно старался как мог. – В лесу всегда полно всяких звуков, особенно в темноте. Днем жара, ночью холодный дождь, все съеживается, сжимается, оттого и звуки. А теперь поспеши. Или ты хочешь проторчать под этим чертовым дождем всю ночь?
– Послушайте, мистер Ройал. – Шепот стал еще более надрывным, еще более отчаянным. – Это не ошибка, честное слово! Я слышал…
– Ты что, забыл с вечера дозу принять? – беспощадно поинтересовался Ройал. Даже краткая попытка проявить человечность оказалась для него слишком тяжелым испытанием. – Господи, и за что мне такая награда? Заткнись и работай.
Ларри заткнулся. Я задумался над тем, что сказал Ройал, потому что и меня волновал точно такой же вопрос с самого начала моего знакомства с Ларри. Его поведение, тот факт, что ему позволено общаться с Вайландом и генералом, свобода, которой он пользовался, да и само его присутствие тут, – все это было очень странно. Преступные организации, играющие по-крупному (а эта банда, несомненно, затеяла очень крупную игру), обычно подбирают своих членов с такой же тщательностью и продуманностью, с какой солидные корпорации подбирают своих директоров. И даже с большей. Случайная оговорка или излишняя болтливость со стороны директора не разрушат солидную корпорацию, но криминальную группировку вполне могут уничтожить. Большие преступления – это большой бизнес, а большие преступники – большие бизнесмены, ведущие свою преступную деятельность с не меньшим вниманием и административным рвением, чем их более законопослушные коллеги. Если они приходят – скрепя сердце, разумеется, – к выводу о необходимости устранить конкурента или того, кто представляет угрозу для их безопасности, то эту задачу они поручают сдержанным незаметным людям вроде Ройала. Но Ларри был для них не полезнее, чем спичка на пороховом складе.
Их было трое в том углу огорода: Ройал, Ларри и дворецкий, обязанности которого были, по-видимому, куда обширнее, чем обычно ожидается от представителей его профессии в аристократических домах сельской Англии. Ларри и дворецкий орудовали лопатами. Сначала я подумал, что они копают, потому что Ройал прикрывал фонарик сверху ладонью и даже с десяти ярдов в этом дожде трудно было что-то разглядеть. Но постепенно, полагаясь больше на слух, чем на зрение, я понял, что они засыпают яму в грунте. И усмехнулся про себя. Готов был поспорить, что они прячут нечто ценное, что не будет оставаться в земле сколько-нибудь продолжительное время. Огород вряд ли можно назвать идеальным местом, чтобы здесь прятать клад.
Через три минуты они закончили. По свежезасыпанной яме провели туда-сюда граблями – как я предположил, они вели свои земельные работы на недавно перекопанной грядке и хотели замести следы. А потом цепочкой прошагали к стоящему неподалеку сараю и оставили там лопаты и грабли.
Выходя из сарая, они тихо о чем-то переговаривались. Первым шел Ройял с фонариком в руке. Троица прошла через калитку, от которой до меня было всего пятнадцать футов, но я к тому времени уже отступил на несколько ярдов вглубь леса и спрятался за толстым стволом дуба. Они удалялись по дорожке, которая вела к главному входу в дом, и постепенно их приглушенные голоса совсем затихли. На крыльцо упала полоса света – это открылась парадная дверь и почти сразу закрылась. Щелкнул замок, и установилась тишина.
Я не шевелился. Стоял на одном месте, не сдвигаясь ни на дюйм, дыша легко и неглубоко. Дождь лил с удвоенной силой, густая крона дуба защищала от ливня ничем не лучше куска марли, но я не шевелился. Струи дождя просочились под плащ и пиджак и потекли по моей спине и ногам. Но я не шевелился. Вода заливала мне грудь и проникала мне в ботинки, но я не шевелился. Я чувствовал, что и снизу подступает вода, что скоро буду стоять в луже по щиколотку, но я не шевелился. Я просто стоял на одном месте, я превратился в человеческую фигуру, вырезанную изо льда, только холоднее. Руки у меня занемели, ноги заледенели, каждые несколько секунд все мое тело сотрясали приступы неконтролируемой дрожи. Если бы земля уходила у меня из-под ног, я бы все равно не шелохнулся. Двигались только мои глаза.
От слуха мне сейчас было мало пользы. На фоне протяжных стонов ветра в верхних ветвях деревьев и громкой, суматошной барабанной дроби дождя по листьям я не услышал бы шагов и в десяти футах от себя – даже если бы эти шаги не были осторожными. Но спустя три четверти часа моего неподвижного стояния глаза прекрасно адаптировались к темноте, так что неосторожное движение в десяти футах я заметил бы. И я его заметил.
