Через десять минут, когда я стянул с себя гидрокостюм, обтерся насухо, переоделся в обычную одежду и доканчивал второй стакан бренди, в каюту спустился капитан Займис. Он улыбался – то ли от удовлетворения, то ли от облегчения, я не смог определить, но, судя по его виду, он считал, что все опасности остались позади. И точно: идя на попутной волне, шхуна теперь стояла не шелохнувшись, почти как скала. Капитан налил себе наперсточек бренди и заговорил впервые с тех пор, как меня подняли на борт:
– У вас получилось или нет?
– Получилось. – Я подумал, что такой короткий ответ звучит невежливо. – Благодаря вам, капитан Займис.
Он просиял:
– Вы очень добры, мистер Толбот, и я очень рад. Но благодарить надо не меня, а того нашего доброго друга, что приглядывает за нами, за всеми, кто собирает губки, за всеми, кто выходит в море. – Он чиркнул спичкой и поднес пламя к фитилю глиняной масляной лампы, которая стояла перед застекленным изображением святого Николая.
Я глянул на него с кислой миной. Да, я уважал его набожность и ценил его чувства, но про себя подумал, что капитан слегка запоздал с чирканьем спичкой.
Было ровно два часа ночи, когда капитан Займис виртуозно подвел шхуну к тому самому деревянному пирсу, где она стояла вечером, дожидаясь меня. Небо сделалось абсолютно черным, а ночь такой темной, что с трудом можно было отличить сушу от моря. Дождь стучал по крыше кабины как из пулемета. Но мне нужно было уходить, уходить прямо сейчас. Мне нужно было вернуться в дом так, чтобы меня не заметили, мне нужно было подробно посовещаться с Яблонски, мне нужно было высушить одежду – мой багаж остался в «Ла Контессе», поэтому в распоряжении у меня был всего один костюм, который к утру должен был быть сухим. Нельзя было рассчитывать на то, что до вечера я никого не увижу, как было днем ранее. Генерал сказал, что сообщит мне о том, что именно я должен для него сделать, в течение тридцати шести часов. Так вот, эти тридцать шесть часов истекут в восемь утра. Я позаимствовал у моряков длинный плащ, чтобы спастись от дождя хотя бы частично, набросил его поверх пиджака (плащ был маловат мне на пару размеров, и я чувствовал себя как в смирительной рубашке), пожал всем руки, поблагодарил их за неоценимую помощь и ушел.
В четверть третьего, сделав только одну короткую остановку у телефонной кабины, я припарковал «корветт» на той же боковой улочке, где и нашел его несколькими часами ранее, и пошлепал под дождем в направлении съезда, ведущего к дому генерала. Здесь не было тротуаров – ведь люди, проживающие на этом элитном отрезке береговой линии, не нуждаются ни в каких тротуарах, а обочина превратилась в полноводную реку, по которой я и брел по щиколотку в грязной воде. Оставалось только гадать, как мне удастся просушить ботинки к утру.
Я миновал коттедж, в котором, по моим предположениям, жил шофер, а потом миновал и сам съезд. Закрытый туннель внутри был ярко освещен, и было бы крайне глупо с моей стороны пытаться перелезть через ворота в ослепительном сиянии фонарей. И вполне вероятно, что верхняя перекладина ворот оснащена электрической сигнализацией, которая срабатывает при воздействии на нее достаточно большого веса. От той компании, что обитала сейчас в доме, всего можно было ожидать.
В тридцати ярдах от съезда я пробрался через почти незаметный просвет в великолепной живой изгороди высотой в восемь футов, которая отделяла имение генерала от дороги. Менее чем в двух ярдах за изгородью шла столь же великолепная стена, и тоже высотой в восемь футов, гостеприимно ощетинившаяся огромными осколками стекла, вклеенными в бетон по верхнему ее краю. Как поведал мне Яблонски, ни живая изгородь, скрывающая бетонную стену, ни сама стена, призванная образумить тех робких посетителей, которые не решаются воспользоваться воротами, не были уникальной чертой генеральских владений. Все соседи генерала имели достаточно денег и достаточно влияния, чтобы воспринимать защиту своей частной жизни как дело великой важности. Подобное обустройство границ участка было распространено в этом районе.
Веревка, привязанная к ветке большого виргинского дуба, растущего за стеной, висела там, где я ее оставил. С трудом шевеля руками из-за тесного плаща, я не столько взобрался, сколько вполз на стену, спрыгнул на траву с другой стороны, залез на дуб, отвязал веревку и спрятал ее между корнями, выпирающими из земли. Я не планировал вновь воспользоваться ею, но кто знает, что нас ждет в будущем; зато я точно знал, что не хотел бы, что эту веревку обнаружил кто-то из пособников Вайланда.
