Правда, это движение отнюдь не было неосторожным. Оно было обдуманным. Думаю, это внезапный яростный шквал ветра и дождя в коне концов исчерпал терпение тени, которая отделилась от ствола стоящего неподалеку дерева и бесшумно двинулась к дому. Если бы я не наблюдал внимательно, если бы не таращил в темноту глаза, усталые и слезящиеся оттого, что я их немилосердно таращил, то не заметил бы этого движения, потому что оно было абсолютно бесшумным. Но я заметил эту тень, перемещающуюся без звука, как и положено тени. Это был тихий, смертельно опасный человек. Ройал. Его слова, обращенные к Ларри, были отвлекающим маневром и предназначались тем, кто мог их услышать. Значит, Ройал все-таки слышал тот скрип, и скрип этот был достаточно необычным, чтобы предположить, что кто-то действительно прячется в темноте. Но только предположить. Если бы Ройал был уверен в этом, то оставался бы в засаде хоть всю ночь, дожидаясь момента для атаки. Атаки стремительной и неотвратимой. Я представил, как направляюсь на грядки сразу после того, как троица удалилась, как достаю из сарая лопату и начинаю ковыряться в земле, и мне стало еще холоднее, чем было. Вот я нагибаюсь над ямой, вот Ройал, невидимый и неслышный, приближается ко мне во мраке ночи, вот пуля, всего одна пуля с медно-никелевым покрытием двадцать второго калибра, вонзается в основание моего черепа…
Но рано или поздно нужно было выходить из леса, искать лопату, начинать поиски, и сейчас был самый подходящий момент. Ливень не прекращался, ночь была темной, как склеп. В таких условиях Ройал вряд ли вернется (хотя я не отметал такую вероятность – настолько коварен и беспощаден этот человек), но даже если бы он вернулся, то после пребывания в ярко освещенном помещении его глазам потребовалось бы не меньше десяти минут, чтобы снова приспособиться к почти полной темноте на улице, и только после этого он посмел бы отправиться в огород. В том, что фонарик он не станет включать, я был абсолютно уверен: если Ройал решил, что возле дома ходит посторонний, то пришел к заключению, что этот посторонний видел их действия на грядках, однако ничем не проявил себя; а если Ройал пришел к такому заключению, то ему стало понятно, что он имеет дело с очень осторожным и опасным человеком. Искать такого человек с зажженным фонариком в руке – это значит напрашиваться на пулю в спину. Ройал же не знает, что у этого незваного гостя нет оружия.
Я прикинул, что десяти минут будет вполне достаточно для того, чтобы узнать все, что я хочу: во-первых, потому, что любое захоронение любого предмета в огороде может быть только временным, то есть неглубоким, а во-вторых, потому, что ни Ларри, ни дворецкий не показались мне людьми, которые получают удовольствие от лопаты в руках или которые готовы копать хотя бы на дюйм глубже, чем абсолютно необходимо. Я оказался прав. Прихватив лопату из сарая, я отыскал при помощи тонкого луча моего фонарика только что разровненный граблями участок земли, и прошло не более пяти минут с того момента, как я открыл калитку, а я уже снял два или три дюйма грунта и обнаружил в земле какой-то ящик из сосновой доски.
Ящик лежал в земле слегка под наклоном, а дождь с такой силой хлестал по моей спине и крышке ящика, что в течение минуты очистил доски добела, смыв с них остатки почвы. Я на мгновение включил фонарик и посветил на крышку: ни названия, ни каких-либо отметок, ничего, что могло бы указывать на содержимое.
По краям ящика имелись веревочные ручки. Я схватился за одну из них обеими руками и потянул кверху, но ящик в длину был больше пяти футов и, казалось, был набит кирпичами. Наверное, даже в таком случае я смог бы его вытащить, но земля вокруг ямы так напиталась водой и размякла, что мои ноги проваливались вглубь и соскальзывали в яму, не обеспечивая мне достаточной опоры.
Тогда я снова включил фонарик, прикрыл ладонью так, чтобы пятно света было размером меньше пенни, и начал изучать поверхность ящика. Металлических заклепок нет. Толстых шурупов нет. Насколько я смог разглядеть, крышку удерживала только пара гвоздей с каждой стороны. Я поднял лопату, подковырнул острием крышку с одной стороны. Гвозди скрипели и визжали, не желая, чтобы их вытаскивали из древесины, но я не останавливался, и в конце концов крышка оторвалась от края ящика. Я приподнял ее на пару футов и посветил фонариком внутрь.
Даже мертвый, Яблонски улыбался. Улыбка была кривой и помятой, потому что самого Яблонски им тоже пришлось скрючить и смять, чтобы затолкнуть внутрь тесного ящика, и все равно это была его улыбка. Лицо его было спокойным и безмятежным, а крошечную дырочку между глаз можно было бы закрыть концом карандаша. Такую дырочку обычно оставляет после себя медно-никелевая пуля из автоматического пистолета двадцать второго калибра.
Пока этой ночью я был в заливе, дважды мне рисовалась картина мирного сна Яблонски. И он действительно спал. Он спал так уже несколько часов. Его кожа была холодной как мрамор.
