– Только в том, о чем вы недоговариваете. Вы сказали, что я должен оберегать дочь генерала. По сравнению с тем, какая задача стоит перед вами, Толбот, безопасность Мэри не сто́ит в ваших глазах и ломаного гроша. В противном случае вы бы спрятали ее, пока она была с вами позавчера. Но вы так не сделали. Вы привезли ее обратно. Вы говорите, что ей угрожает опасность. Это вы, Толбот, подставили ее под удар, привезя сюда. Хорошо, значит, вы хотите, чтобы я охранял ее. Но я вам нужен и для чего-то еще.
Я кивнул:
– Да, все так. Я иду на это связанный по рукам и ногам. Буквально. Мне придется действовать, будучи пленником. Мне нужен кто-то, кому я могу доверять. Вам я доверяю.
– Вы можете доверять Яблонски, – напомнил мне он.
– Яблонски мертв.
Кеннеди молча уставился на меня. Спустя несколько мгновений он потянулся за бутылкой и плеснул виски в оба наших стакана. Его рот превратился в тонкую белую линию на смуглом лице.
– Видите? – Я показал на мои грязные, разбухшие от воды ботинки. – Это земля с могилы Яблонски. Я закопал ее перед тем, как прийти к вам сюда, четверть часа назад. Они прострелили ему голову из малокалиберного автоматического пистолета. Пуля вошла точно между глаз. Он улыбался, Кеннеди. Человек не улыбается, когда видит летящую в него пулю. Значит, Яблонски не видел ее. Они убили его, пока он спал.
Я вкратце пересказал ему то, что случилось с тех пор, как я покинул дом генерала, включая свою поездку на шхуне из Тарпон-Спрингс на буровую X–13, вплоть до момента нашей с ним встречи. Когда я закончил, он сказал:
– Ройал?
– Ройал.
– Вы никогда не сможете доказать это.
– Доказывать ничего не потребуется. – Я произнес это, не успев осознать, что́ именно я говорю. – Ройал вряд ли доживет до суда. Яблонски был моим лучшим другом.
Кеннеди прекрасно меня понял. Он тихо проговорил:
– Как бы я хотел, чтобы вы ко мне не приходили.
Я допил виски. Больше он не оказывал на мое состояние никакого воздействия. Я ощущал себя старым, усталым, опустошенным и мертвым. Потом снова заговорил Кеннеди:
– Что вы теперь собираетесь делать?
– Делать? Я собираюсь попросить у вас взаймы сухую обувь, носки и белье. Потом я собираюсь вернуться в дом, подняться в свою комнату, высушить верхнюю одежду, приковать себя наручником к кровати и выбросить ключи. Утром за мной придут.
– Вы безумец, – прошептал он. – Как вы думаете, почему они убили Яблонски?
– Не знаю, – устало сказал я.
– Вы должны знать, – горячо возразил он. – Зачем им убивать его, если только они не обнаружили, кто он такой на самом деле? Они убили его, потому что выяснили, что он не тот, за кого себя выдает. А если они выяснили это про Яблонски, то знают и про вас. Они будут ждать вас в спальне, Толбот. Они думают, что вы вернетесь, потому что они не знают, что вы нашли Яблонски. Вы получите пулю в голову, как только переступите через порог. Как вы не понимаете этого, Толбот? Ради бога, очнитесь! Разве вы не понимаете?
– Я уже давно все это понял. Может, они знают про меня. А может, нет. Столько неизвестных во всем этом деле, Кеннеди, вы не представляете. Но может, они не убьют меня. Может, потом, но не сейчас. – Я поднялся. – Мне пора.
На секунду мне показалось, что Кеннеди собирается применить физическую силу, чтобы остановить меня, однако в моем лице, вероятно, было нечто такое, что заставило его передумать.
– Сколько вам за это платят, Толбот?
– Гроши.
– Какая-то награда?
– Ничего.
– Тогда, во имя всего святого, что это за сила, которая толкает такого человека, как вы, Толбот, на подобное безумие? – Его привлекательное смуглое лицо исказилось в тревоге и замешательстве. Он не мог меня понять.
Да я и сам себя не понимал.
– Не знаю… – ответил я. – Хотя нет, знаю. Я потом вам как-нибудь расскажу.
– Вы не доживете до того, чтобы хоть что-то кому-то рассказать, – произнес Кеннеди с тихой убежденностью.
Я взял сухую обувь и одежду, попрощался с ним и ушел.
Никто не прятался в отведенных нам с Яблонски комнатах генеральского дома. Дверь, ведущую из коридора в мою спальню, я отпер дубликатом ключа, который дал мне Яблонски, со всеми предосторожностями приоткрыл ее и скользнул внутрь. Никто не прострелил мне голову. В комнате было пусто.
Тяжелые занавески были задернуты так же, как перед моим уходом, но я не притронулся к выключателю. Существовал риск, что кто-нибудь увидит свет, пробивающийся из комнаты привязанного к кровати человека, и тут же отправится проверять, что происходит. Только Яблонски мог бы включить свет, а он мертв.
Я осмотрел при помощи фонарика каждый квадратный фут пола и стен. Ничего не пропало, ничего не изменилось. Если тут и побывал кто-то, он не оставил после своего визита ни единого следа. Хотя, с другой стороны, если бы кто-то тут побывал, то такой человек и не должен был бы оставить следов.
