Около межкомнатной двери на стене висел большой обогреватель. Я включил его на полную мощность, разделся в его красноватом свечении, обтерся насухо полотенцем и развесил на спинке стула пиджак и брюки, чтобы они просохли. Натянув на себя нижнее белье, взятое взаймы у Кеннеди, я затолкал свои собственные, промокшие насквозь носки и белье в набухшие от воды ботинки, приоткрыл занавески и окно и зашвырнул вещи так далеко, как только смог, в густые заросли позади дома. Там я уже спрятал моряцкий плащ, перед тем как забраться по пожарной лестнице в дом. Как ни напрягал я слух, мне не удалось расслышать ни единого звука от падения обуви в кусты. Значит, и никто другой ничего не услышал, этого можно было не опасаться. Пронзительные завывания ветра и барабанная дробь проливного дождя заглушали любой звук у его источника.
Я достал ключи из кармана моего пиджака, уже испускающего клубы пара, и подошел к двери, ведущей в спальню Яблонски. Может, меня ждут там. Я не слишком переживал из-за этого.
Но и там меня никто не ждал. Эта спальня была такой же пустой, как моя. Я пересек комнату и подергал дверную ручку. Дверь была заперта.
Смятая кровать подтверждала мои предположения о том, что в ней спали. Простыни и одеяла были откинуты так, что почти оказались на полу. Следов борьбы я не обнаружил, как не обнаружил и следов насилия: пока не перевернул подушку.
Подушка была испорчена напрочь, но выглядела бы она гораздо хуже, если бы смерть не была мгновенной. Должно быть, пуля прошла череп насквозь, чего вряд ли ожидаешь от двадцать второго калибра, но Ройал пользовался разными хитрыми боеприпасами. Пулю я нашел в разворошенном пуху. Медно-никелевую. Обычно Ройал не был столь небрежен. Я буду хранить этот маленький кусочек металла. Я буду беречь его, как алмаз «Куллинан». Отыскав в комоде клейкую ленту, я стянул носок, приклеил пулю под вторым и третьим пальцем ноги, где она не будет мешать мне при ходьбе. Там она будет в безопасности. Даже при самом тщательном и добросовестно выполненном обыске – если таковой состоится – ее не найдут. Гудини годами расхаживал с приклеенными к его стопам миниатюрными стальными инструментами, и никому ни разу в голову не пришло их там искать.
Опустившись на четвереньки, я направил луч фонарика параллельно поверхности ковра и прищурился, глядя вдоль луча. Ворс тут был не такой пышный, как в библиотеке, тем не менее достаточно пышный, чтобы в нем остались две полосы – следы от каблуков Яблонски, которого тащили по ковру. Я поднялся на ноги, снова обследовал постель, взял в руки декоративную подушку, которая лежала на кресле, и осмотрел ее. На ней ничего не было видно, но когда я поднес ее к носу и принюхался, то сразу почуял едкий запах сгоревшего пороха. Он надолго въедается в ткань.
Я подошел к низкому столику в углу, налил себе виски на три пальца в стакан и сел, чтобы все это обдумать.
Никакого смысла в том, что я узнал, даже не проглядывало. Ничто не совпадало, ничто не подходило друг к другу. Как Ройал и тот, кто был с ним (ибо ни один человек не смог бы в одиночку вытащить Яблонски из комнаты), сумели попасть в комнату? Яблонски в этом доме ощущал себя в безопасности не больше, чем заблудший ягненок в стае голодных волков, и я был твердо уверен, что дверь он запер. Конечно, ключи могли быть у кого-то еще, но дело в том, что Яблонски всегда оставлял свой ключ в замке и слегка поворачивал его, чтобы с другой стороны ключ нельзя было вытолкнуть из замка или отпереть им замок. А если все же кто-то попытается сделать это силой, то шума будет столько, что Яблонски успеет дюжину раз проснуться, пока возятся с ключом.
Яблонски получил пулю в лоб, находясь в кровати. Я знал, что у него была с собой пижама и что обычно он спал в ней, – но когда я нашел его тело в огороде, он был полностью одет. Зачем было его одевать? В этом нет смысла, особенно если учесть, что одевать пришлось бы мертвеца весом в двести сорок фунтов. И почему к оружию не был приделан глушитель? То, что он не был приделан, я знал наверняка: глушитель поглощает давление, и с ним даже те специальные пули, которые использует Ройал, не прошили бы черепную кость дважды, и, кроме того, Ройал применил подушку, чтобы приглушить выстрел. И в принципе этому есть объяснение: наши комнаты располагались в дальнем крыле здания и благодаря подушке и приближающемуся шторму за окнами выстрел, скорее всего, не был бы слышен в других частях дома и без глушителя. Но ведь за дверью должен был находиться я и уж на таком расстоянии точно услышал бы выстрел, если только я не был глухим или мертвым, а насколько Ройал знал – или, как мне казалось, насколько он знал, – я спал в соседней комнате. Или Ройалу было известно, что меня там нет? Может, он заглянул к нам в спальни, чтобы убедиться, что я на месте, увидел, что меня и след простыл, догадался, что это Яблонски помог мне скрыться, и тут же его застрелил? В целом факты не противоречили такой версии. Ей противоречила улыбка на губах у Яблонски.
