– Не знаю, с чего начать, – сказала она. – Такое ощущение, что мы утратили свою свободу, – по крайней мере, папа точно ее утратил. Не в смысле перемещений, он не пленник, но мы больше не принимаем решения, то есть за меня все решения принимает папа, а за него тоже кто-то их принимает. Нам больше нельзя находиться порознь. Папа говорит, что мне нельзя писать никому письма, не показав сначала ему, нельзя никому звонить, нельзя никуда ходить без этого отвратительного Гюнтера. Даже когда я иду в гости к друзьям, например к судье Моллисону, этот тип всегда находится возле меня. Папа говорит, что ему недавно поступали угрозы о том, что меня похитят. Я этому не верю, а если бы это было правдой, то Саймон Кеннеди – наш шофер – смог бы защитить меня куда лучше, чем Гюнтер. В общем, у меня больше нет возможности просто побыть наедине. Когда я на буровой – на X–13, – то могу ходить куда хочу, потому что с буровой мне никуда не деться. А тут, дома, окна в моей комнате заколочены, и Гюнтер ночует в прихожей, чтобы видеть…
Последние три слова она еле выговорила и в конце концов, потрясенная, умолкла. В своем стремлении поделиться тем, что пугало и мучило ее на протяжении долгих недель, она близко подошла ко мне. И глаза ее привыкли к темноте. Она задрожала. Правую руку она поднесла ко рту – с некоторым трудом, потому что рука дрожала и дергалась, как у марионетки, рот приоткрылся. Глаза округлились до такой степени, что я увидел белки по всей окружности радужки. И потом она сделала долгий, прерывистый вдох. Прелюдия к крику.
Но прозвучала только прелюдия. В моем деле надо уметь читать знаки. Прежде чем она решила, в какой тональности завопить, я уже одной рукой закрыл ей рот, а другой обхватил за талию. В течение нескольких секунд она яростно боролась – боролась неожиданно сильно, а может, и не так уж неожиданно, если учесть все обстоятельства, – а потом вдруг поникла у меня в руках, обмякла, как подстреленный заяц. Вот этого я точно никак не ожидал. Я-то думал, что те дни, когда юным леди в моменты стресса полагалось падать без чувств, миновали вместе с Эдвардианской эпохой. Но должно быть, я недооценивал свою наводящую ужас репутацию, которую сам же и создал, или же недооценивал совокупный эффект шока и нервического состояния девушки: она целую ночь набиралась решимости предпринять эту последнюю отчаянную попытку что-то изменить после недель бесконечного напряжения. Так или иначе, она не притворялась, она действительно потеряла сознание. Я положил ее на кровать, но потом, по неясной причине, мне стала невыносима мысль о том, что она лежит на том самом месте, где совсем недавно убили Яблонски, и я перенес ее на кровать в моей спальне.
Надо сказать, я обладаю довольно обширными практическими навыками оказания первой помощи, но при этом понятия не имел, как приводить в чувство упавших в обморок девиц. У меня возникло смутное ощущение, что любое действие тут может оказаться опасным, и это ощущение хорошо сочеталось с моим неведением о том, какие действия следует предпринять. И поэтому я пришел к выводу, что надо оставить ее в покое и ждать, когда она сама очнется, и это не только лучшее, но и единственно возможное, что я могу сейчас сделать. Однако я не хотел, чтобы она пришла в себя без моего ведома, – она ведь могла устроить мне настоящий фурор, поэтому я сел на край постели и направил на ее лицо луч фонарика, чуть ниже глаз, чтобы не ослепить девушку.
На ней был голубой стеганый халат поверх голубой шелковой пижамы. Ее домашние туфли на высоком каблуке тоже были голубого цвета, и даже лента, которой девушка подвязала на ночь тяжелые косы, была того же оттенка. Лицо ее сейчас было бледным, как старинная слоновая кость. Ничто и никогда не сделает это лицо красивым, но, пожалуй, если бы оно было красивым, то мое сердце не выбрало бы этот момент, чтобы начать крутить сальто, – а оно впервые за три долгих и пустых года подало хоть какие-то признаки жизни, не говоря уже о столь бурной активности. Потом ее лицо как будто растаяло, а перед моим мысленным взором опять возникли камин и шлепанцы, которые привиделись мне два дня назад, и разделяли нас всего лишь двести восемьдесят пять миллионов долларов и тот факт, что я был единственным человеком в мире, при виде которого она падала в обморок от ужаса. Я отогнал свои мечты подальше.
Она шевельнулась и открыла глаза. У меня было предчувствие, что прием, который я использовал с Кеннеди – заявил ему, что за фонариком держу оружие, – в случае с Мэри Рутвен приведет к нежелательным последствиям. Вместо этого я взял ее за руку, безвольно лежащую на покрывале, наклонился к ней и проговорил с ласковым укором:
– Ах вы, милая глупышка, ну зачем же было так нервничать?
