– Яблонски пошел на почту. Я сама его видела там, когда мы – я и папа – ездили в полицию, чтобы по настоянию папы рассказать там придуманную историю: о том, как вы высадили меня где-то и как я поймала на дороге машину и добралась сама до дома. На почте, насколько я смогла расслышать, Яблонски взял пачку телеграфных бланков, зашел в кабинку, заполнил один бланк и отправил сообщение. Один из людей Вайланда подождал его ухода, взял ту самую пачку бланков и оторвал верхний листок – тот, который находился под бланком, который заполнял Яблонски. Когда я слушала в наушниках их разговор, Вайланд как раз занимался этим листком с каким-то порошком и лампами.
Значит, и Яблонски мог ошибаться. Но будь я на его месте, все случилось бы так же. Точно так же. Я бы тоже решил, что раз я избавился от наблюдателя, то слежки можно больше не бояться. До чего же умен Вайланд. Может быть, для меня он слишком умен. Я спросил у девушки:
– Что-нибудь еще слышали?
– Кое-что еще, но совсем немного. Как я поняла, они разобрали почти все, что было написано на бланке, но Яблонски использовал шифр, который они не смогли расшифровать. – Она умолкла, чтобы облизнуть пересохшие губы, и печально закончила: – Но адрес, конечно же, был написан обычным языком.
– Конечно. – Я пересек комнату и встал перед ней. Ответ на свой вопрос я и сам знал, но не мог не спросить: – И кому же была адресована телеграмма?
– Мистеру Дж. С. Кертину, в Федеральное бюро расследований. Вот почему… поэтому я и пришла. Я знала, что нужно предупредить мистера Яблонски. И я больше ничего не слышала: в коридоре послышались шаги и я ушла через боковую дверь. Но мне кажется, что он в опасности. Думаю, что ему надо быть очень осторожным, мистер Толбот.
Последние пятнадцать минут я искал способ поаккуратнее выложить ей мою новость, но после ее слов сдался.
– Вы опоздали. – Я не хотел, чтобы мои слова прозвучали резко и холодно, но так уж они прозвучали. – Яблонски мертв. Убит.
Они пришли за мной в восемь часов утра, Ройал и Валентино.
Я был полностью одет, если не считать пиджака и шляпы, – рука пристегнута наручником к изголовью кровати, а ключик вместе с тремя дубликатами от дверных ключей, сделанных для меня Яблонски, я выкинул после того, как запер все двери.
У них не было никаких причин, чтобы меня обыскивать, и я надеялся – так, как никогда еще не надеялся, – что они и не станут этого делать. После того как Мэри ушла – со слезами на глазах, несчастная и неохотно пообещавшая, что никому не перескажет ни слова из нашей беседы, включая отца, – я сел и стал думать. Все мои размышления до тех пор крутились по одному и тому же бесконечному кругу, и в результате я накатал такую глубокую колею, что едва мог видеть свет над головой, и в тот момент, когда мои последние ментальные способности были на грани погружения в полную тьму, у меня в мозгу вдруг вспыхнула первая вспышка озарения, в унылом сумраке моих мыслей засияла ослепительно-яркая искра интуиции или здравого смысла – первая с тех пор, как я оказался в этом доме. Затем я еще полчаса обдумывал идею, которая меня осенила, затем взял лист тонкой бумаги и написал с одной стороны длинное послание, сложил лист пополам несколько раз, пока он не превратился в квадратик со стороной в пару дюймов, запечатал клейкой лентой и надписал домашний адрес судьи Моллисона. Затем еще раз сложил послание, засунул его под шейную часть галстука и убедился, что воротник рубашки плотно прижат к галстуку и полностью скрывает бумажный прямоугольничек. Когда за мной пришли, в постели я провел полчаса, не более, а глаз не сомкнул ни на миг.
Тем не менее, когда в замке повернулся ключ, я притворился крепко спящим. Кто-то грубо потряс меня за плечо. Я никак не отреагировал на это. Меня снова тряхнули. Я заворочался, но глаза не открыл. Тогда невидимый мне человек отбросил метод потряхивания за плечо как неэффективный и ударил меня по лицу тыльной стороной ладони. Ударил довольно сильно, и я решил, что с меня хватит. Я застонал, заморгал, как бы с трудом разлепляя веки, и приподнялся на кровати, потирая лоб свободной рукой.
– Поднимайтесь, Толбот. – Если не обращать внимания на верхнюю левую четверть его лица, где переливался всеми оттенками синего и лилового миниатюрный закат, Ройал выглядел, как всегда, холодным и безучастным и как следует отдохнувшим. Очередная жертва, погибшая от его рук, не могла лишить его сна. Рука Валентино, отметил я не без удовлетворения, все еще висела на перевязи. Значит, тем проще мне будет выполнить мою задачу по превращению его в
– Э? – Я мотал головой из стороны в сторону и всеми доступными мне средствами изображал, что все еще не могу проснуться и плохо соображаю. – Что за дрянь мне подсунули вчера на ужин?
– На ужин? – Ройал растянул губы в своей бесцветной тихой улыбке. – Вы с вашим тюремщиком на двоих выпили вон ту бутылку. Это и был ваш ужин.
