– Это глубоко оскорбительно и в высшей степени смехотворно, – говорил он тоном, которого раньше я от него не слышал. По моим представлениям, такой сухой ледяной тон отлично подошел бы для того, чтобы усмирить какой-нибудь своевольный совет директоров. – Я не могу винить Толбота, хоть он и убийца. Этим эскападам с оружием в руке пора положить конец. Хватит приставлять к нам так называемую охрану. Я настаиваю, Вайланд. Боже праведный, это же абсолютно излишне, и, как мне кажется, человеку вроде вас не пристало прибегать к столь дешевым мелодраматическим эффектам. – Генерал явно воодушевился. Ему пришлась по душе тема борьбы против того, чтобы его круглосуточно пасли под прицелом пистолета, или просто против постоянного контроля над ним. – Вы только посмотрите, какой шторм разыгрался. Никто не сможет покинуть буровую установку в ближайшие двенадцать часов, а то и дольше. Мы не в том положении, чтобы затевать что-то против вас, – и вам прекрасно известно, что я не тот человек, который стал бы это делать. И я могу лично поручиться за свою дочь и Кеннеди.
Генерал был хитер, хитер, как старый лис, он был хитрее, чем Вайланд или Ройал. Конечно, он немного припозднился в своем протесте против надзора, но на самом деле, как я догадывался, сейчас он старался выторговать свободу передвижения – возможно, для себя, но еще вероятнее, что для Кеннеди. И что главное, у него это получалось. Вайланд соглашался, с той оговоркой, что, когда он с Ройалом отправится в батискафе, генерал, его шофер и Мэри останутся в комнатке возле опоры вместе с остальными людьми Вайланда. Я по-прежнему не имел понятия, сколько человек Вайланд сумел притащить на буровую, но предполагал, что, помимо Ларри и Чибатти с напарником, у него было еще как минимум трое подручных. И наверняка все они не уступали Чибатти в физической мощи.
Разговор прервался, потому что в дверь постучали. Стюард или несколько стюардов сняли с блюд крышки и приготовились разносить еду, но генерал велел им уйти. Когда дверь за ними закрылась, он сказал:
– Мэри, дорогая, а что, если я попрошу тебя отнести что-нибудь Толботу?
Послышалось легкое шуршание ножек стула по ковру, а потом голос Кеннеди произнес:
– Вы позволите, сэр?
– Благодарю вас, Кеннеди. Одну минуту подождите, пока дочка положит ему еду.
Через некоторое время занавеска вокруг моего укрытия приоткрылась, и Кеннеди аккуратно поставил передо мной тарелку. Рядом с тарелкой он положил маленький блокнот в синей кожаной обложке, потом выпрямился, посмотрел на меня без какого-либо выражения и исчез.
Он исчез еще до того, как я успел осознать важность того, что он сделал. Он отлично понимал, что, каких бы уступок в отношении свободы передвижений ни добился генерал, меня они не коснутся. Я буду под присмотром и под прицелом шестьдесят секунд в минуту, шестьдесят минут в час, а наш последний шанс поговорить уже израсходован. Но не наш последний шанс передать друг другу нужную информацию – он у нас есть, пока передо мной лежит этот синий блокнотик с карандашиком, вставленным внутрь кожаного корешка.
Это был даже не блокнот, а нечто среднее между дневником и бухгалтерской ведомостью. Автосалоны и автосервисы раздавали такие блокнотики сотнями и тысячами, обычно под Рождество, своим наиболее платежеспособным клиентам. Практически каждый шофер в стране имел такой блокнот, чтобы вносить в отведенные графы стоимость топлива, масла, обслуживания и ремонта, а также пробег и расход топлива. Ничего из этого списка меня не интересовало: все, что мне было нужно в этом блокноте, – это свободное место на его страницах и синий карандашик.
Одним глазом глядя в блокнот, другим на занавеску, обоими ушами прислушиваясь к голосам и звукам в столовой, я непрерывно строчил почти пять минут и одновременно левой рукой совал себе в рот вилку, на которую вслепую подцеплял с тарелки еду. Мне надо было очень сжато и очень быстро написать все, что я хотел сказать Кеннеди. Когда я закончил, то почувствовал некоторое удовлетворение. Мне по-прежнему придется во многом полагаться на случай, но это все, что я мог сделать. Умение рисковать составляло сущность этой игры.
Где-то через десять минут после того, как я закончил писать, Кеннеди принес мне чашку кофе. Блокнота на виду не было, но он не колебался: его рука немедленно нырнула под смятую салфетку, лежащую передо мной, сомкнулась вокруг блокнота и мягко скользнула в карман его форменного френча. Я все сильнее проникался доверием к Саймону Кеннеди.
Через пять минут Вайланд и Ройал отвели меня обратно на другую сторону буровой платформы. Противостоять ураганному ветру, который бушевал на платформе, в этот раз было ничуть не легче, чем в предыдущий, и за прошедшие полчаса мрак сгустился так, что стало темно как ночью.
В двадцать минут четвертого я снова спустился в батискаф и плотно закрыл за собой крышку люка.
