На мгновение мне пришлось остановиться и поморгать, адаптируясь после темноты к яркому свету. Однако моргал я не настолько быстро, чтобы не увидеть крупного накачанного молодца, сидящего перед рацией. При моем появлении он резко развернулся на вращающемся стуле. Даже если бы я не увидел его, пока моргал, то услышал бы через долю секунды, как он опрокинул стул, подскакивая на ноги и вставая лицом ко мне со скоростью, которую не ожидаешь обнаружить у столь крупного человека. Точнее, у очень-очень крупного человека. Он был выше меня, значительно шире, плотнее и моложе. Он являл собой тот тип людей с выбритыми до синевы челюстями, черными глазами и черными волосами, которые порой встречаются среди итало-американцев первого или второго поколения. И если он – настоящий радист, то я, извините, царица Савская.
– С чего вдруг такая паника? – спросил я, применяя свой лучший американский акцент, который был ужасен. – Я принес сообщение от босса.
– Какого такого босса? – спросил он грозно. Фигура чемпиона-тяжеловеса и лицо под стать не обязательно означают, что ум у человека как у болвана, и этот молодец болваном отнюдь не был. – Откройте-ка ваше лицо, приятель.
– Да что за муха вас укусила? – воскликнул я, но все же отвернул от лица воротник. – Ну, достаточно?
– А теперь снимите шляпу, – все так же грозно потребовал он.
Я стянул шляпу и швырнул ее ему в лицо в тот самый момент, когда он выпалил одно-единственное слово: «Толбот!» Моя шляпа еще летела в него, а я уже прыгнул вперед, целясь ему вздернутым левым плечом прямо в середину корпуса. По ощущениям я как будто врезался в ствол, только этот великан не был так же крепко укоренен, как дерево, и поэтому он опрокинулся навзничь.
Головой и плечами он обрушился на дальнюю стенку – причем с такой силой, что радиорубку сотрясло до ее металлического основания. Это могло бы стать завершением противостояния, но не стало: клянусь, молодчик даже глазом не моргнул. Он быстро выпрямился и вскинул колено в яростном коротком ударе, который – попади он туда, куда был нацелен, – мог означать мое печальное расставание с белым светом. Но он не попал, а лишь зацепил по касательной мою грудь и плечо, и все равно в ударе было достаточно мощи, чтобы я повалился на бок, и в следующую секунду мы уже катились вместе по полу и били, пинали, царапали и душили друг друга. Маркиз Куинсберри[24] не одобрил бы наши манеры.
Против меня работало два обстоятельства. Во-первых, плотная ткань плаща сковывала мои движения, и, хотя она смягчала последствия от резких тумаков, которыми щедро одаривал меня мой противник, она же лишала мои удары остроты и силы. А во-вторых, в отличие от молодчика, готового разнести рубку в щепки и осколки, я должен был уберечь рацию от повреждений, так как от нее зависело сейчас все, буквально все. И мы оба в конце концов подкатились к столу, на котором стояла рация, и я, лежа снизу, мог отлично видеть, как одна из ножек стола треснула и прогнулась под весом двух наших тел, привалившихся к ней.
К этому моменту чувствовал я себя неважно. Мои собственные глаза доказывали мне, что этот парень вооружен лишь руками и кулаками, как любой другой человек, а не парой гибких кузнечных молотов, если судить по ощущениям, к тому же при виде шатающегося столика под рацией я приходил в отчаяние. Получив особенно впечатляющий удар под ребра, я, почти не притворяясь, взвыл от боли и вяло откинулся на пол, и пока молодчик, обрадованный моей видимой беспомощностью и паузой в ответных ударах, замахивался одним из своих кузнечных молотов с явным намерением вколотить меня в пол, я поднял колено и одновременно рубанул его по открытой шее ребром правой ладони со всей мощи, которую только позволял мне мой плащ.
По всем правилам он должен был свалиться бесчувственным бревном, но он, к моему сожалению, тех правил не читал. Тем не менее я сумел причинить ему боль: в его хриплом вопле не было ни капли притворства. Какое-то время он сидел оглушенный – и мне этого времени хватило, чтобы вывернуться из-под него и перекатиться несколько раз, пока я не уперся в полузакрытый дверной проем, через который вошел минуту назад. На самом деле можно было послать его в нокаут прямо на том месте, где он сидел, но тогда существовал бы риск, что один из нас заденет едва живую ножку стола и тем самым обрушит передатчик на стальной пол, а допустить этого я никак не мог.
