Я подтянул к себе единственный уцелевший стул и сел перед рацией. Это был стандартный передатчик, который используется в авиации, я хорошо его знал и умел им пользоваться. Включив рацию, я настроился на волну, которую указал шериф в своем сообщении, переданном через Кеннеди, и нацепил на голову наушники. Я знал, что ждать долго не придется: сейчас в полиции операторы дежурят круглосуточно у своих коротковолновых передатчиков. И точно, не прошло и трех секунд после моего вызова, как в наушниках затрещало.
– Главное управление полиции. Шериф Прендергаст. Слушаю вас. Прием.
Я включил микрофон:
– Докладывает экипаж девятнадцать. – Мои позывные, о которых мы договорились, нужны были не для идентификации, так как всем патрулям в округе было приказано временно не выходить в эфир. Но в наш век радио расплодилось множество энтузиастов-радиолюбителей, которые самозабвенно подслушивают все переговоры, которые им только удается засечь, и я бы не поручился за то, что кто-то из людей Вайланда не подключен к полицейским радиоволнам. Я продолжил: – Возле перекрестка в Вентуре задержан подозреваемый, который соответствует описанию. Привезти его в управление?
– Отрицательно. – Голос в наушниках потрескивал. Пауза. – Мы нашли того, кто нам нужен. Прошу отпустить подозреваемого.
У меня было такое ощущение, будто мне только что дали миллион долларов. Я невольно расслабился, откинулся на спинку стула и перевел дух. Усталость от взведенных до предела всех моих физических и интеллектуальных сил на протяжении сорока восьми часов оказалась гораздо сильнее, чем я думал. Никогда в жизни я не испытывал такого невероятного облегчения и глубочайшего удовлетворения, которые испытал в тот момент.
– Экипаж девятнадцать, – снова назвал я свои позывные. Мне и самому было слышно, что голос мой звучит нетвердо. – Прошу повторить. Прием.
– Отпустите подозреваемого, – произнес Прендергаст медленно и отчетливо. – Мы нашли того, кто нам нужен. Повторяю, мы нашли того…
Передатчик отскочил от меня дюйма на два, посреди диапазона настройки появилось отверстие, и вся радиорубка словно взорвалась вокруг моей головы – столь оглушительным, столь сокрушительным был эффект от выстрела в тесном помещении.
Я подпрыгнул на стуле не более чем на два фута, а приземлившись, встал на ноги обычным манером, только более медленно и осторожно. Мне не хотелось никого излишне нервировать, а кем бы ни был человек, отмочивший эту дурацкую шутку со стрельбой, при этом совершенно напрасно разбив рацию и дав понять полицейским, что на моей стороне возникли проблемы, он и так уже достаточно нервничал. Почти так же сильно, как нервничал я, оборачиваясь медленно, чтобы посмотреть, кто это ко мне пожаловал.
Это был Ларри, и дымящееся дуло его револьвера смотрело мне прямехонько – насколько позволяла трясущаяся рука – между глаз. Револьвер показался мне в этот момент огромным, как гаубица. К влажному лбу Ларри прилипли пряди его черных редких волос, а угольно-черный глаз позади подпрыгивающего дула мигал и полыхал огнем безумия, как у лунатика. Один глаз. Второго глаза я не видел, мне была видна только половина его лица, его правая рука с револьвером и его левая рука, согнутая в локте вокруг шеи Мэри Рутвен. Остальное его тело было скрыто за девушкой. Я с упреком посмотрел на нее.
– Никудышный из вас сторожевой пес, – заметил я.
– Заткнись! – оскалился Ларри. – Так, значит, ты коп? Фараон паршивый. Грязный, лживый, двуличный вертухай! – Он обозвал меня еще несколькими непечатными словами. От переполнявшей его ненависти он не говорил, а шипел, как ядовитая змея.
– Здесь молодая леди, – напомнил ему я.
– Леди? Потаскуха! – Он сильнее сдавил ее шею, и было видно, что это доставляет ему удовольствие. Я догадался, что он по глупости своей когда-то пытался подъехать к Мэри, но его ждал неприятный сюрприз. – Думал, что ты самый умный, да, Толбот? Ты думал, что знаешь все ответы, думал, ты всех нас обвел вокруг пальца, так, да, коп? Но меня ты не смог перехитрить, Толбот. Я следил за тобой, я ходил за тобой по пятам с той самой секунды, как мы прилетели на буровую. – От перевозбуждения его трясло, он не мог стоять на месте, словно с ним приключилась пляска святого Витта, и в его голосе звучал злобный и мстительный триумф ничтожества, которого постоянно игнорировали и презирали и который вдруг оказался прав, когда все те, кто его презирал, оказались не правы. Настал черед Ларри торжествовать и петь, и он не намерен был пропустить ни единой нотки из своей арии. Однако доводилось мне слышать голоса и поприятнее.
– О, а ты и не догадывался, что я все знаю про твои делишки с Кеннеди, да, коп? – продолжил он горячечное бормотание. – И с этой шлюшкой. Я следил за тобой, когда ты поднялся из батискафа десять минут назад, я видел, как этот прилизанный шофер пристукнул Ройала по башке и…
– Как ты понял, что это был Кеннеди? – перебил его я. – Он же переоделся…
