Это был тяжелейший, изматывающий подъем. Вообще-то, я легко поднялся бы по такой лестнице, и даже ураганный ветер не стал бы для меня помехой, но сейчас я стал практически одноруким. Мое левое плечо не сильно болело, настоящую боль я почувствую позднее, когда пройдет онемение тканей. Пока же вся раненая рука была практически парализована, и каждый раз, когда моя правая рука отпускала одну перекладину и тянулась к следующей, ветер пытался сбросить меня с лестницы, так что я успевал ухватиться пальцами за металлическую ступеньку только в самый последний момент, вытянув руку на всю длину. Потом мне надо было подтянуться к лестнице – опять при помощи единственной рабочей руки – и начать процесс сначала. После того как я взобрался на сорок ступеней, мышцы правой руки и правого плеча от напряжения горели, словно в огне.
Зацепившись согнутой рукой за очередную перекладину, я остановился, чтобы перевести дух, и глянул вниз. Одного взгляда было достаточно. Я тут же позабыл о боли и усталости и стал карабкаться вверх быстрее прежнего, напоминая, должно быть, гигантскую коалу своей вынужденно сгорбленной позой. Ларри был у подножия лестницы, вертел фонариком во все стороны, и даже с его птичьими мозгами потребуется не так много времени, чтобы догадаться направить луч вверх.
Наверное, это была самая длинная лестница, по которой мне довелось лезть. Она казалась мне бесконечной, и я начал понимать, что, должно быть, она является частью собственно буровой вышки и наверняка ведет к той узкой площадке, на которой верховой рабочий направляет полутонные секции бурильной трубы в стеллаж для хранения по мере их подъема из грунта. Единственный факт, который я смог вспомнить в связи с этой площадкой, – это то, что она, к моему глубокому сожалению, не имела перил – они бы только мешали рабочему заводить тяжелые секции трубы в нужное место.
Резкий вибрирующий лязг – будто кувалда ударила по железной лестнице – сообщил мне о том, что Ларри нашел меня. Пуля попала в перекладину, на которой я стоял, и на мгновение мне показалось, что он прострелил мне ногу. Когда я понял, что этого не случилось, то еще раз быстро глянул вниз.
Ларри поднимался вслед за мной. Я не видел его, но видел, как фонарик, зажатый в одной руке, равномерно производит колеблющиеся движения. Ополоумевший юнец полз вверх раза в три быстрее, чем я. На него это было совсем не похоже – Ларри никогда нельзя было упрекнуть в излишней храбрости. Значит, он либо совсем одурел от наркотика, либо его толкал вверх страх – страх того, что я сбегу и Вайланд узнает о попытке меня убить. А также существовала вероятность, притом довольно высокая, что в револьвере Ларри оставалась всего пара патронов и он не мог потратить их без толку.
Потом я вдруг осознал, что вокруг стало светлее. Сначала я подумал, что вижу свет от сигнальных огней на макушке вышки, но едва эта мысль появилась, как я тут же отмел ее как неверную: до верха оставалось еще больше сотни футов. Тогда я решился сделать еще одну остановку, сощурил глаза как можно плотнее, защищаясь от хлестких струй дождя, и стал всматриваться в мутный мрак, окружающий меня со всех сторон.
Менее чем в десяти футах над моей головой обнаружилась площадка, слабо освещенная с правой стороны. Света было очень мало, но достаточно, чтобы я разглядел темный лабиринт ажурных ферм, составляющих вышку, и еще правее что-то вроде маленькой кабины. А в тот момент, когда фонарик Ларри замер, направляя луч вертикально вверх, я увидел нечто такое, от чего мне стало плохо: площадка надо мной была не цельной металлической плитой, а решеткой, через которую будет отлично виден любой человек и любое его движение. И это был конец моим надеждам на то, что я смогу дождаться появления головы Ларри над краем площадки и потом пинком сбить ее с плеч.
Я бросил взгляд вниз. Между мной и Ларри оставалось десять футов от силы. И фонарик, и револьвер он нацелил на меня, я уже мог различить тусклый отблеск света на стволе и в его центре темное отверстие, в котором таилась смерть. Одно короткое нажатие указательным пальцем, и это отверстие выплюнет во тьму ночи обжигающий язык огня. И Толботу крышка. Странный, глупый вопрос неожиданно озаботил меня: успеют ли мои глаза заметить яркую вспышку, прежде чем пуля и принесенное ею забытье закроют их навеки… Но потом я постепенно сообразил, что он не будет стрелять, даже Ларри не настолько чокнутый, чтобы выстрелить прямо сейчас. Сто восемьдесят пять фунтов моего летящего вниз тела смахнут его с лестницы как муху, а после падения с высоты десятиэтажного дома на ту стальную платформу ни один из нас уже больше не поднимется.
Я продолжил подъем и вскоре достиг верха. Будь эта площадка сплошной плитой, вряд ли мне удалось бы забраться на нее при таком ветре и только с одной действующей рукой. Я просто царапал бы гладкий металл пальцами до тех пор, пока не свалился бы вниз от изнеможения. А так я сумел зацепиться за прутья решетки и втащить себя на площадку.
