– Да? – Снова раздалось это режущее ухо хихиканье, и я почувствовал, как у меня на затылке волосы встали дыбом. Он пнул Мэри носком ботинка, но она не шевельнулась. – Дамочка подождет меня здесь. А я быстро вернусь, так ведь, фараон? Пошли. Ты первый. И не забывай: у меня есть фонарь и оружие.
– Вряд ли такое забудется.
Ни Мэри, ни радист не подавали признаков жизни. Насчет радиста – или кто он на самом деле? – я был вполне уверен, что он еще долго так пролежит: у меня до сих пор болели кулак и нога. Но про Мэри я не мог этого сказать. Я даже задавался вопросом, а не притворяется ли она. Во всяком случае, ее дыхание было слишком частым и неровным для человека без сознания.
– Ну же, пошевеливайся! – нетерпеливо прикрикнул на меня Ларри и больно ткнул мне в затылок дулом. – Выходи.
Я вышел из рубки, миновал коридорчик и через наружную дверь выбрался на заливаемую дождем и продуваемую ветром палубу. Эта дверь открывалась с подветренной стороны радиорубки, но через пару секунд мы должны будем повернуть за угол и окажемся там во власти свирепого шторма. Я знал, что тогда наступит решающий миг – тогда или больше никогда.
Он наступил. Подталкиваемый револьвером в спину, я обошел угол рубки, пригнулся пониже, встречая телом атаку бешеного шторма, и бросился вперед. Ларри оказался менее готовым противостоять порывам ветра: дело было не только в его общей физической немощи, но и в том, что он не пригнулся. Внезапные метания луча фонарика на палубе возле моих ног достаточно ясно поведали мне о том, что Ларри потерял равновесие, возможно даже отступил на несколько шагов назад под напором ветра. Тогда я еще глубже вжал голову в плечи, пригнулся еще ниже, практически приняв позу спринтера на первых метрах забега, и нырнул в шторм.
Почти сразу я понял, что мои расчеты были неточны. Я недооценил силу ветра. Через шторм я продвигался как через бочку с патокой. А еще я забыл, что если для человека ветер, дующий со скоростью семьдесят миль в час, является почти непреодолимым препятствием, то на траекторию тяжелого куска металла, вылетающего из дула револьвера со скоростью шестьсот миль в час, он практически не влияет.
К тому моменту, когда бешено рыщущий по палубе луч света наконец нащупал меня, я успел удалиться футов на восемь и потом еще на два перед тем, как Ларри выстрелил.
Гангстеры и гопники известны как худшие в мире стрелки. Их обычный метод состоит в том, чтобы сократить до пары ярдов расстояние до цели и потом засыпать ландшафт достаточно частым градом пуль в расчете на то, что теория вероятности уж как-нибудь довершит дело. Я слышал сотни историй о том, как эти парни не могли попасть в дверь сарая с десяти шагов. Но возможно, Ларри об этом не рассказали, а может, это правило распространяется только на дверь сарая.
Удар конским копытом – ничто по сравнению с колоссальной убойной силой пули сорок пятого калибра, вонзившейся в тело. Она попала мне высоко в левое плечо и крутанула меня на триста шестьдесят градусов, а затем бросила на палубу. Но она же и спасла мне жизнь, потому что, падая, я почувствовал, как следующая пуля дернула воротник плаща. Эти выстрелы не были предупредительными: Ларри стрелял, чтобы убить.
И убил бы, задержись я на палубе еще хотя бы пару секунд. Вновь я услышал приглушенный разрыв выстрела револьвера – даже в десяти ярдах он прозвучал неотчетливо из-за неумолчного рева штормового ветра – и увидел, как от палубы отлетают искры в нескольких дюймах от моего лица, а потом просвистели гильзы, срикошетившие куда-то в ночную тьму. Искры дали мне надежду. Они означали, что Ларри использует пули с цельнометаллической оболочкой, которыми копы простреливают автомобильные кузова и запертые двери и которые оставляют куда более ровную и чистую рану, чем сминающиеся мягкие пули. Искры означали шанс на то, что пуля прошла через плечо навылет.
Я снова поднялся на ноги и побежал. Я не видел, куда бежал, но не переживал из-за этого; главное – откуда я бежал. На палубе хозяйничал ослепляющий бронебойный заряд дождя, из-за которого мне пришлось зажмуриться. Зажмурился я с огромной радостью. Если глаза закрыты у меня, то закрыты они и у Ларри.
По-прежнему ничего не видя, я врезался в металлическую лестницу. Чтобы не упасть, я схватился за перекладины и, прежде чем сообразить, что происходит, очутился в десяти футах над палубой и продолжал лезть вверх. Может, во мне просто сработал инстинкт первобытного человека – забираться как можно выше при любой опасности, но его хватило на первые десять ступенек. Дальше мною двигало соображение, что лестница должна рано или поздно привести на какую-то другую площадку и там у меня будет шанс отбиться от Ларри.
