Когда я остался один и без срочных дел, боль дала о себе знать с удвоенной силой. Боль и тошнота подкатывали чередующимися волнами, я чувствовал, как берег сознания то приближается, то отступает. Как легко можно было бы сейчас уплыть в небытие. Но я не мог, не сейчас. Сейчас не время. Я бы все отдал в этот момент за обезболивающее, за укол чего-нибудь, что помогло бы мне пережить следующий час или около того. И потому я почти обрадовался, когда, всего через две минуты после ухода Кеннеди, из коридора донеслись шаги приближающихся людей. Вовремя мы все успели. Послышалось восклицание, размеренный шаг сменился на бег, и я поспешил сесть за стол и взять в руку карандаш. Потолочное освещение я выключил, а лампу на стене повернул так, чтобы она светила на меня чуть сзади, оставляя мое лицо в глубокой тени. Может, как сказал Кеннеди, по моему внешнему виду пока не скажешь, что меня ударили по зубам, но мои внутренние ощущения вполне соответствовали фактам, и лишний раз рисковать я не хотел.
В замке торопливо заскрежетал ключ, дверь с треском распахнулась и ударилась о переборку. В комнату ворвался громила, ранее мной не виденный, но сложенный примерно так же, как Чибатти. Голливуд научил его, как правильно открывать двери в подобных ситуациях. Если при этом повредится косяк или дверные петли либо штукатурка осыплется с потолка, так это ерунда, платить за ремонт будет незадачливый собственник помещения. В нашем случае дверь была стальной, поэтому громила повредил только свою ногу, и не требовалось быть глубоким знатоком человеческих душ, чтобы догадаться о сокровенном желании этого головореза, а именно – начать палить из оружия, которым он размахивал направо и налево. Но он обнаружил в кабинете только меня – с карандашом в руке и умеренно удивленным выражением на лице.
Вслед за громилой в комнату вошли Вайланд и генерал, поддерживая с обеих сторон только что очнувшегося Ройала. Не было для моих глаз услады приятней, чем наблюдать, как тяжело он опускается на стол. Я сам пару ночей тому назад и теперь вот Кеннеди отлично поработали над ним. Кажется, кровоподтек на его лице обещал стать самым большим из всех, что доводилось мне видеть на своем веку, а звание самого красочного он уже заслужил. Я сидел за столом и с отстраненным интересом – ибо я больше не мог думать о Ройале иначе как отстраненно – размышлял о том, сохранятся ли еще следы этого синяка на лице Ройала, когда он пойдет на электрический стул. Что-то мне подсказывало: да, сохранятся.
– Вы покидали эту комнату, Толбот? – Вайланд был раздражен и встревожен и потому на время отбросил учтивые манеры крупного бизнесмена.
– Ну разумеется – я дематериализовался и просочился через замочную скважину. – Я смерил Ройала любопытным взглядом. – А что это случилось с вашим дорогим другом? На него упала буровая?
– Это сделал не Толбот. – Ройал оттолкнул поддерживающую его руку Вайланда, пошарил у себя под пиджаком и вытащил наружу пистолет. Тот крошечный неумолимый пистолет, о котором Ройал всегда вспоминает в первую очередь. Он собрался было засунуть его обратно, но потом ему в голову пришла новая мысль, и он извлек магазин. Он был не тронут – все маленькие смертоносные медно-никелевые патроны лежали на месте. Ройал вставил их обратно магазин, вложил пистолет в кобуру, а потом, почти невзначай, похлопал ладонью по внутреннему нагрудному карману. В его неповрежденном глазу пару раз промелькнул огонек, и наблюдатель с богатым воображением мог бы интерпретировать это как проявление сначала огорчения, а затем облегчения. Ройал сообщил Вайланду:
– Мой бумажник. Он исчез.
– Ваш бумажник? – Что касается Вайланда, то его реакция читалась однозначно: он был несказанно рад. – Значит, это было простое ограбление?
– Ваш бумажник! На моей буровой? Возмутительно, это крайне возмутительно! – Усы на лице старика заходили вверх и вниз. Да он любого последователя школы Станиславского за пояс заткнет. – Бог свидетель, от вас я далеко не в восторге, Ройал, но – на моей буровой! Я прикажу немедленно начать поиски, и преступник…
– Не утруждайте себя, генерал, – сухо перебил его я. – Преступник переложил деньги себе в карман, а бумажник валяется на дне моря. Кроме того, любой, кто смог отобрать у Ройала деньги, заслуживает награды.
– Вы слишком много говорите, – холодным тоном заметил Вайланд. Он взирал на меня с задумчивостью во взгляде, которая мне совсем не нравилась. – Ограбление могло быть лишь прикрытием, уловкой, а Ройала вырубили совсем по другой причине. И я не исключаю возможности, что вы, Толбот, что-то знаете об этой причине.
Я обмер. Вайланд совсем не дурак, и эта его сообразительность мне сейчас ох как некстати. Если у них возникнут подозрения, они обыщут меня и обнаружат или оружие Ларри, или рану – а они обнаружат и то и другое, – и тогда это точно прощальная гастроль для Толбота. В следующий миг мне стало еще страшнее.
– Может, и правда это была инсценировка, – произнес Ройал и с трудом, пошатываясь, встал со стула, подошел к столу и уставился на листки, лежащие передо мной.
