– Да. – Он облизал губы. – Ждем вашего сигнала.
Я кивнул, открыл с пульта клапан, затапливающий входную шахту, жестом указал на микрофон, который был укреплен на скобе на уровне головы между мной и Ройалом, и поставил переключатель в рабочее положение.
– Может, сообщите наверх, чтобы выкачали воздух из резинового кольца?
Ройал согласно мотнул головой, отдал необходимые распоряжения и поставил микрофон на место. Я выключил его и стал ждать.
До сих пор батискаф мягко покачивался в толще воды в пределах трех-четырех градусов на оси от кормы к носу, и вот всякие колебания прекратились. Я глянул на глубиномер. Сейчас его показаниям нельзя было полностью доверять, потому что мы находились слишком близко к поверхности и над нами прокатывались огромные крутые валы, влияя на измерения. Тем не менее средние глубины заметно выросли, в этом не могло быть сомнений.
– Мы оторвались от опоры, – сообщил я Вайланду. Включив вертикальные прожекторы, я всмотрелся в иллюминатор из плексигласа у наших ног. До песчаного дна оставалось не более одной морской сажени. – Какое направление? Быстро! Не хотел бы я зарыться в этот песок.
– Прямо вперед.
Я установил блокировку переключения на оба двигателя, увеличил ход до среднего и настроил гребные винты так, чтобы обеспечить батискафу максимальный подъем при движении вперед. Этот подъем был достаточно мал, не более двух градусов: в отличие от боковых рулей, гребные винты на нашем батискафе обеспечивали лишь минимальный контроль – для целей заглубления или выныривания они играли вторичную роль. Затем я плавно увеличил скорость до максимальной.
– Почти строго на зюйд-вест, – сверялся Вайланд с листком бумаги, который вынул из кармана. – Курс – двести двадцать два.
– Истинный?
– О чем это вы вообще? При чем тут истина? – раздраженно огрызнулся Вайланд. Теперь, когда его желание исполнилось и батискаф наконец тронулся в путь, ему стало не по себе. Должно быть, у него клаустрофобия.
– Я спрашиваю, этот курс для судна или для компаса? – терпеливо пояснил я.
– Для компаса.
– Там учтена поправка на девиацию?
Он опять уткнулся в листок с записями:
– Да. И Брайсон говорил, что если мы сразу встанем на этот курс, то металл в опорах платформы не будет нам мешать.
Я ничего не ответил. Брайсон, инженер, погибший от кессонной болезни, где он был сейчас? Скорее всего, где-то рядом, в пределах двух сотен футов. Чтобы укрепить нефтяную скважину глубиной в две с половиной мили, требуется не менее шести тысяч мешков цемента. И никто не заметит пропажи двух ведер цемента, нужных для того, чтобы Брайсон гарантированно оставался на дне океана до тех пор, пока он не превратится в неопознаваемый скелет.
– Пятьсот двадцать метров, – говорил Вайланд. – От той опоры, где стоял батискаф, до самолета. – (Это было первое упоминание самолета.) – То есть горизонтальное расстояние. С учетом спуска на дно впадины это будет примерно шестьсот тридцать метров. По крайней мере, так сказал Брайсон.
– Где начинается впадина?
– Примерно в двух третях от общего расстояния. Начинается на глубине сто сорок футов – почти на том же уровне, где стоит платформа. Потом идет спуск под углом около тридцати градусов до глубины в четыреста восемьдесят футов.
Я опять промолчал, только кивнул в ответ. Мне часто доводилось слышать, что невозможно ощущать сильную боль из двух разных источников, но это неправда. Еще как возможно. Моя рука, мое плечо и спина превратились в море жгучей боли, в которое то и дело вонзались копья острой боли, вылетающие из моей верхней челюсти. У меня не было желания поддерживать беседу. У меня вообще не было никаких желаний. Я пытался забыть о боли, концентрируясь на конкретных сиюминутных задачах.
Как я узнал ранее, буксировочный канат, который прикреплял батискаф к опоре, был намотан на барабан с электрическим приводом. Но привод этот действовал только в одном направлении – для сматывания трала на обратном пути. Сейчас же, когда мы отплывали, канат стравливался из-под мягкой пружины канатоукладчика и нес с собой телефонный кабель в защитной оплетке. Количество оборотов этого барабана отражалось на счетчике внутри батискафа, давая нам довольно точное представление о преодоленном расстоянии, а также о скорости продвижения. Максимальная скорость, с которой мог двигаться батискаф, составляла два узла, но даже легкое сопротивление буксировочного кабеля, стягиваемого с барабана, сокращало скорость до одного узла. И все равно это было достаточно быстро. Плыть нам было не так уж далеко.
