Вайланд уже почти не возражал против того, чтобы передать бразды правления батискафом в мои руки. Сам он все время напряженно вглядывался в боковой иллюминатор. Единственный здоровый глаз Ройала не выпускал меня из виду ни на секунду. Не мигая, холодно он следил за каждым моим движением, за каждой мельчайшей операцией, которую я производил. Но по-моему, делал он это просто по привычке – о принципах работы батискафа и его управлении они оба не имели ни малейшего понятия. Я окончательно убедился в этом, когда вывернул на минимальное значение рукоятку аппарата поглощения углекислого газа, а Ройал на это даже бровью не повел.
Мы медленно дрейфовали в десяти футах над морским дном. Из-за сопротивления буксировочного каната нос батискафа слегка задирался кверху. Из-под корпуса сферы свисал гайдроп – его конец то скользил по камням и кораллам, то цеплялся за наросты губок. Под водой царил абсолютный мрак, однако два наших прожектора и свет, льющийся из плексигласовых иллюминаторов батискафа, позволяли нам видеть ближайшее окружение. Вот парочка груперов, поглощенных собственными делами, лениво проплыла мимо иллюминатора. Вот барракуда, похожая своим серым вытянутым телом на змею, подплыла вплотную к корпусу батискафа, сунула злую морду в боковой иллюминатор и смотрела на нас почти целую минуту. Вот косяк серебристых рыбин – испанская макрель? – прибился к батискафу и плыл следом, не отставая, а потом вдруг исчез в облаке взрывной суматохи, когда в поле света величественно вплыла остроносая акула, толкая себя вперед едва заметными шевелениями мощного хвоста. Но в основном морское дно казалось пустынным. Возможно, это бушующий на поверхности шторм загнал большинство рыб в более глубокие воды.
Ровно через десять минут после начала нашей экспедиции уровень грунта резко пошел вниз – под нами как будто разверзлась внезапная зияющая черная пустота, непроницаемая для нашего прожектора. Мы словно зависли над вертикальным обрывом. Умом я понимал, что это только иллюзия. Вайланд десятки раз изучал карту морского дна в этих окрестностях, и если он говорит, что тут уклон тридцать градусов, значит так оно и есть. Тем не менее я не мог избавиться от ощущения бездонного провала под нами.
– Вот она, впадина, – проговорил Вайланд негромко. На его гладком холеном лице я различил пленку испарины. – Опускайте батискаф, Толбот.
– Не сейчас. – Я мотнул головой. – Если мы начнем снижаться прямо сейчас, то буксировочный трос, который мы тянем за собой, задерет наш хвост вверх. А прожекторы могут светить только вертикально вниз, вперед их не направить. Вы же не хотите, чтобы мы врезались носом в какой-нибудь невидимый валун? Чтобы повредился передний отсек с бензином? Не забывайте, отсеки эти сделаны из тонкого листа металла. Достаточно, чтобы лопнул один из них, и у нас будет столько отрицательной плавучести, что мы уже никогда не всплывем. Вы ведь отдаете себе в этом отчет, а, Вайланд?
Его лицо блестело от пота. Он опять облизнул губы и сказал:
– Делайте, как считаете нужным, Толбот.
Я сделал так, как считал нужным. А именно держал курс двести двадцать два градуса до тех пор, пока счетчик барабана буксировочного каната не показал шестьсот метров. Тогда я остановил двигатели и позволил легкому перевесу отрицательной плавучести, который до этого момента нивелировался нашим движением вперед и гребными винтами, сыграть свою роль. Мы погружались постепенно, невыносимо заторможенно, как при замедленной съемке. Казалось, что стрелка глубиномера вообще не двигается. Вес буксировочного каната стремился вытянуть корму батискафа кверху, и поэтому через каждые десять морских саженей между тридцатью и семьюдесятью мне приходилось пройти немного на малом ходу и вытравить чуть больше каната.
На глубине шестьдесят семь морских саженей наш прожектор достиг морского дна. Тут не было ни камней, ни кораллов, ни губок, а только заплатки сероватого песка на бескрайнем черном полотне илистого грунта. Я снова завел двигатели, довел скорость почти до среднего хода, выставил гребные винты на нужный угол, и мы поползли вперед. Двигаться нам пришлось не более пяти ярдов. Оценки Брайсона оказались исключительно точными: счетчик длины каната показывал ровно шестьсот двадцать пять метров, когда я заметил почти на краю видимости слева от батискафа нечто выпирающее из плоского дна. Это был хвост самолета. Мы вышли на цель правее, чем было нужно. Нос самолета смотрел в ту сторону, откуда мы приплыли… Я дал задний ход, включил барабан, сматывающий буксировочный канат, дал батискафу вернуться на двадцать ярдов, а потом снова направил его вперед с малым уклоном влево. Как только мы прибыли к точке, которая, по моим расчетам, и являлась нашей целью, я на секунду включил задний ход и тут же вырубил двигатели. Медленно и неуклонно батискаф снова пошел ко дну: висящий под сферой гайдроп коснулся грунта, но столь небольшое уменьшение массы не перекрыло отрицательную плавучесть аппарата, как подразумевалось, и наблюдательная сфера батискафа тяжело села в черный ил океанского дна.
