Миновало всего четверть часа с тех пор, как я поставил поглотитель углекислого газа на минимум, но воздух в кабине заметно испортился. Ни Вайланд, ни Ройал как будто не замечали этого. Возможно, они думали, что это нормальное состояние воздуха в батискафе, но, скорее всего, им было просто не до этого. Они приникли к иллюминатору в носовой части кабины. Их обоих полностью захватила картина морского дна, ярко освещенного нашим передним прожектором.
Она и меня захватила, Бог свидетель. Сотни раз я пытался представить, что буду чувствовать, как буду реагировать, когда наконец увижу – если когда-либо увижу – то, что лежало, полузанесенное илом, перед самым батискафом. Я предполагал, что это будет гнев. Гнев, и ярость, и ужас, и горе, и, может быть, даже страх, и страх немалый. Но сейчас я не находил в себе ни одну из этих эмоций. Во мне осталась только печаль, только бесконечная непроглядная меланхолия. Сначала я подумал, что реакция оказалась иной, чем я ожидал, из-за того, что вихри боли затуманили мой мозг; но и спустя какое-то время никаких других чувств во мне не возникло. И от осознания того, что грустил я уже не о других, а только о себе, становилось еще горше. Моя печаль была о том, что, кроме воспоминаний, у меня нет ничего и никого, о том, что я безвозвратно потерялся в одиночестве.
Самолет погрузился в донный ил на четыре фута. Правого крыла не было – должно быть, оторвалось при ударе о водную поверхность. На левом крыле отломился кончик, однако хвостовая часть и фюзеляж уцелели, если не считать изрешеченной обшивки носа. Иссеченное трещинами и пробитое стекло кабины рассказало, как погиб самолет. Мы находились рядом с фюзеляжем, корма батискафа нависала над затопленной кабиной самолета, и наблюдательную сферу от разбитого фонаря кабины отделяло всего шесть футов по горизонтали, притом что находились они почти на одном уровне. За осколками стекла я разглядел два скелета: один, в капитанском кресле, по-прежнему сидел прямо, прислоняясь к разбитому боковому окну и удерживаемый на месте ремнем безопасности. Скелет в кресле второго пилота сильно согнулся вперед и был почти не виден.
– Прекрасно, да, Толбот? Ну разве это не чудо? – Вайланд, на время позабыв о своей клаустрофобии, буквально потирал руки. – После стольких лет, стольких усилий… но это стоило того, еще как стоило! И самолет цел! Я боялся, что его обломки окажутся рассеянными по всему заливу. Для такого опытного водолаза, как вы, Толбот, тут не будет проблем, верно? – Не дожидаясь ответа, он снова уткнулся в иллюминатор и расплылся в довольной улыбке. – Прекрасно, – повторял он, – просто прекрасно.
– Прекрасно, – согласился я. Меня удивило, как спокойно, почти равнодушно я произнес это. – За исключением британского шлюпа «Де Браак», затонувшего из-за шторма в тысяча семьсот девяносто восьмом году в Делавэрском заливе, это самый ценный подводный клад в Западном полушарии. Десять миллионов двести пятьдесят тысяч долларов в золотых слитках, изумрудах и необработанных алмазах.
– Да, сэр. – Вайланд напрочь забыл, что он – лощеный топ-менеджер, и снова стал потирать руки. – Десять миллионов двести пятьдесят… – Тут он осекся и замолчал. – Как… как… откуда вам известна эта цифра, Толбот? – сипло прошептал он.
– Я знал ее еще до того, как вы прослышали о ней, – тихо ответил я. Оба бандита отвернулись от иллюминатора и уставились на меня: Вайланд – со смесью озадаченности, подозрения и зарождающегося страха, а Ройал выпучил свой единственный целый, холодный как мрамор глаз сильнее, чем мне когда-либо доводилось видеть. – Боюсь, Вайланд, вы не столь сообразительны, как генерал. Да и я тоже, если уж на то пошло. Сегодня утром он раскусил меня. И я понял почему. А вы знаете почему, Вайланд? Вы хотите узнать почему?
– Что вы такое несете? – хрипло выпалил Вайланд.
– Он очень умен, наш генерал. – Я продолжал говорить, как будто не слышал его реплики. – Когда мы прилетели сегодня утром на буровую, он заметил, что я прятал лицо только до тех пор, пока не убедился, что среди встречающих нет определенного человека, после чего я перестал осторожничать. Признаю, с моей стороны это была непростительная небрежность. Она подсказала генералу, что я не являюсь убийцей, иначе я бы прятал свое лицо от всех. А еще он сделал вывод, что я уже побывал на буровой, и опасался, что кто-то опознает меня. Обе его догадки были верными: я не убийца и я был на буровой. Прошлой ночью.
Вайланд не знал, что сказать. Сокрушающий смысл моих слов, бесконечные варианты мрачных возможностей, открываемые этими словами, ошеломили его. Он настолько растерялся, что даже не мог сформулировать свои противоречивые мысли.
