Боцман бросил взгляд на настенный термометр, который был, пожалуй, единственным работающим прибором на мостике.
– Два градуса выше нуля, – ответил он.
– Ага. Два градуса выше нуля. А по какой шкале? Если по Фаренгейту, то это означает тридцать градусов ниже точки замерзания[32]. – Он многозначительно посмотрел на боцмана. – Вы когда-нибудь слышали о факторе холода, а?
– Да, Фергюсон, слышал, – едва сдерживаясь, ответил боцман.
– Если скорость ветра увеличивается на один узел, температура поверхности кожи падает на один градус. – У Фергюсона явно было что-то на уме, и он делал вид, что боцман никогда не слышал о факторе холода. – Скорость ветра примерно тридцать узлов. Это означает, что на мостике температура шестьдесят градусов ниже точки замерзания[33]. Шестьдесят!
В этот момент, после особенно опасного крена, надстройка издала очень громкий скрип, точнее, не скрип, а скрежет. Нетрудно было себе представить, как под ударами бокового ветра металл отрывается от основания.
– Если вы хотите покинуть мостик, – сказал боцман, – я не могу приказать вам остаться.
– Будете меня стыдить? Взывать к моим лучшим чувствам? Напрасно, приятель. У меня нет никаких лучших чувств.
– Никто на борту этого судна не называет меня «приятелем», – мягко произнес боцман.
– Ну хорошо, боцман. – Фергюсон отказался от осуществления своей скрытой угрозы и даже не стал проявлять признаки недовольства. – А мне заплатят за опасность? Или за сверхурочную работу?
– Пару глотков шотландского виски из запасов капитана Боуэна. Давайте используем наши последние минуты с толком, Фергюсон. Надо сделать кое-какие измерения.
– Уже сделано. – Фергюсон показал рулетку в своей руке и не смог сдержать самодовольной улыбки. – Мы с Кёрраном уже измерили передний и боковые экраны. Написано карандашом вон на тех фанерках.
– Чудесно. – Боцман убедился в том, что электродрель и электропила работают. – Никаких проблем. Когда будем резать фанеру, ваши размеры увеличим на три дюйма как в длину, так и в ширину, чтобы у нас был запас. Затем просверлим дырки наверху, внизу, по бокам, каждую в три четверти дюйма, повесим фанеру на экраноносители, сделаем пометки на металле и просверлим дырки в стали.
– Да здесь сталь толщиной почти в дюйм! Дрелью мы будем делать эти дырки до следующей недели.
Боцман просмотрел содержимое ящика с инструментами и вернулся, неся три футляра со сверлами. Содержимое первого он забраковал. Сверла же из второго футляра, с голубыми наконечниками, он показал Фергюсону:
– Вольфрамовые. Проходят через сталь, как сквозь масло. Мистер Джемисон обойдется и без них.
Он замолчал и прислушался, хотя это была чисто автоматическая реакция. Любые звуки со стороны юта заглушал ветер. Единственное, что не вызывало сомнения, – колебания надстройки. Маккиннон посмотрел на Фергюсона, который выдавил из себя улыбку.
Боцман подошел к двери, выходящей на правый борт, на подветренную сторону, и выглянул в отверстие, где раньше стояло стекло. Снег шел настолько густой, что моря почти не было видно. «Сан-Андреас» продолжало болтать. Судну любого размера, остановившемуся на воде, понадобилось бы значительное время, чтобы стать управляемым – в зависимости, конечно, от обстоятельств. Но уже в следующую минуту боцман осознал, что «Сан-Андреас» медленно разворачивается. Он этого не видел, но ощущал: в качке, к которой они уже привыкли за эти долгие часы, стала ощущаться более мелкая вибрация.
Маккиннон отошел от двери.
– Мы поворачиваем на правый борт. Мистер Паттерсон решил идти по ветру. Скоро волны и снег будут позади нас. Прекрасно, прекрасно.
– Прекрасно, прекрасно, – повторил Фергюсон через целых двадцать секунд. Тон его голоса свидетельствовал о том, что ничего прекрасного тут нет. Он чувствовал себя отвратительно, и не без причины. «Сан-Андреас» повернул прямо на юг, тяжелые волны били в левый борт, и судно крутило, как в штопоре. А скрежет и стон надстройки еще больше действовал на нервы. – Господи, ну почему мы не остались на месте?
– Через минуту поймете почему.
И вскоре он действительно понял почему. Кручение и качка постепенно уменьшились, а затем совсем затихли, так же как и скрежет надстройки. «Сан-Андреас», взяв курс на юго-запад, прочно держался на воде. Немного, правда, кренило, но по сравнению с тем, что они только что испытали, это была такая мелочь, о которой не стоило и упоминать. Фергюсон почувствовал глубочайшее облегчение оттого, что прочно стоит на палубе, что страх тут же утонуть миновал, а снег перестал кружиться вокруг.
Вскоре после того, как боцман и Фергюсон начали выпиливать прямоугольники из фанеры, на мостик поднялись четыре человека: Джемисон, Кёрран, Маккриммон и еще один кочегар по имени Стефан. Стефан был поляком, и все обращались к нему только по имени. Никто даже не пытался произнести его фамилию – Пшибышевский. Джемисон принес телефонный аппарат, Кёрран – два черных обогревателя, Маккриммон – пару калориферов, а Стефан – две катушки кабеля, тонкого и толстого, которые разматывал по дороге.
