– Двое врачей, шесть сестер, три санитара и нас четверо. Всего пятнадцать человек, – сказал Джемисон и улыбнулся. – Значит, всех остальных можно подозревать?
Боцман позволил себе улыбнуться в ответ:
– Трудно представить себе таких мальчишек, как Джонс, Макгиган и Вейланд Дей, опытными шпионами. Но в отношении прочих я поручиться не могу. Во всяком случае, свою жизнь я бы им не доверил.
– А как насчет команды «Аргоса»? – спросил Паттерсон. – Тех, кому удалось уцелеть? Или тех, кто стал нашими гостями по воле обстоятельств?
– Я понимаю, что это странно, сэр, но кто может доказать, что здесь нет скрытых причин? Я просто никому не доверяю. – Боцман немного помолчал. – Если я не ошибаюсь, вы намерены обыскать все каюты и вещи всех, кто находится на судне?
– Вы не ошибаетесь, боцман.
– При всем моем уважении, сэр, мы попросту потеряем время. Такой хитрец, как наш Невидимка, не станет разбрасывать свои вещи где попало или, по крайней мере, там, где они могут ассоциироваться только с ним. На судне сотни мест, где можно устроить тайники, а нас с вами опытными ищейками не назовешь. С другой стороны, лучше делать это, чем не делать ничего. Только боюсь, мистер Паттерсон, мы с вами ничего не найдем.
Они ничего не нашли. Были обысканы все жилые помещения, просмотрены каждый гардероб и каждый шкаф, каждая сумка и каждый вещевой мешок, каждый укромный уголок и каждая щель, а в итоге – ничего. Довольно неловкая ситуация возникла, когда капитан Андрополус – кудрявый, темнобородый и явно несдержанный человек, которому выделили одну из пустующих кают, обычно предназначенных для выздоравливающих, – стал энергично возражать и даже физически мешать обыску в своей каюте. Маккиннону, который не знал ни слова по-гречески, ничего не оставалось, как приставить свой кольт к виску капитана, после чего тот, видимо, понял, что Маккиннон действует не ради собственного удовольствия. Капитан стал оказывать содействие и даже сопровождал боцмана, приказав всей своей команде предъявить вещи для досмотра.
Два повара-сингалезца на госпитальном камбузе оказались настоящими профессионалами, а доктор Сингх, который считал себя знатоком в области вин, выставил бутылку бордо, которая, по всей видимости, не нашла спроса в каком-нибудь шикарном ресторане, но в этот вечер за обедом никто не воздал должного ни яствам, ни даже вину. Атмосфера была безрадостной. Чувствовалась какая-то скованность, даже отчужденность. Одно дело, когда вам говорят, что на борту диверсант, и совсем другое, когда ваши вещи обыскивают с учетом возможности, будто вы и есть тот самый диверсант. Особенно неуютно чувствовали себя члены медицинского персонала: принадлежащее им имущество не обыскивали и, значит, формально они не могли считаться невиновными. Возможно, это было нелогично, но при данных обстоятельствах вполне понятно.
Паттерсон отодвинул в сторону наполовину полную тарелку и спросил, обращаясь к доктору Сингху:
– Лейтенант Ульбрихт уже проснулся?
– Не просто проснулся, – едва скрывая раздражение, бросил доктор Сингх. – Потрясающее восстановление сил. Хотел присоединиться к нам за обедом. Я, конечно, запретил. А что?
– Мы с боцманом хотели бы с ним переговорить.
– Почему бы и нет? – Доктор Сингх немного подумал. – Есть только две небольшие помехи. Там сейчас сестра Моррисон. Она только что отпустила обедать сестру Марию.
Он кивнул в дальний конец стола, где сидела светловолосая широкоскулая девушка. Кроме Стефана Пшибышевского, она была единственной полькой на борту. Когда узнали, что ее фамилия – Шажиньска, такая же труднопроизносимая, как и фамилия Стефана, ее стали называть просто сестрой Марией.
– Ну, это мы как-нибудь переживем, – сказал Паттерсон. – А вторая помеха?
– Капитан Боуэн. Как и у лейтенанта Ульбрихта, у него невосприимчивость к седативным препаратам. Он все чаще и чаще приходит в сознание, и, когда он бодрствует, у него очень плохое настроение. Кто-нибудь когда-нибудь видел капитана Боуэна в плохом настроении?
Паттерсон встал:
– Если бы я был капитаном, мне бы тоже не хотелось петь и плясать. Пойдемте, боцман.
Когда они пришли, капитан не спал и действительно находился в довольно раздраженном состоянии. Сестра Моррисон сидела на скамеечке рядом с его койкой. Она хотела было встать, но Паттерсон движением руки приказал ей оставаться на месте. На соседней койке лежал лейтенант Ульбрихт, закинув правую руку за голову. Лейтенант Ульбрихт тоже не спал.
– Как вы себя чувствуете, капитан?
– Как я себя чувствую?
Коротко и энергично Боуэн рассказал о том, как он себя чувствует. Он, несомненно, выбрал бы еще более крепкие выражения, если бы рядом не находилась сестра Моррисон. Он закашлялся, прикрыв рот забинтованной рукой.
– Все пошло к черту, да, старший механик?
– Пожалуй, все могло бы быть лучше.
– Хуже не бывает. – Речь капитана была невнятной. Видимо, движение обожженных губ причиняло сильную боль. – Сестра мне все рассказала. Даже компас разбит. Это все Невидимка.
– Невидимка?
– Он все еще где-то здесь, этот Невидимка.
– Скорее, Невидимки, – произнес Маккиннон.
