Боцман надел еще один джемпер, куртку с капюшоном и сапоги, поднялся на мостик, быстро переговорил с Кёрраном и вышел на палубу правого борта. Через одну-две секунды, согнувшись вдвое от сильного порыва ветра, кашляя и задыхаясь, когда в легкие проник леденящий воздух, он пожелал оказаться где угодно, только не здесь. Он включил фонарик и осветил термометр, который показывал восемь градусов ниже нуля, что соответствовало сорока градусам ниже точки замерзания по шкале Фаренгейта[40]. Учитывая яростные порывы ветра, а также фактор влияния холода на поверхность кожи живого организма, следовало считать, что сейчас примерно восемьдесят градусов мороза по Фаренгейту.
Маккиннон медленно выпрямился и посмотрел в сторону носа. В свете дуговых ламп Красного Креста на палубе было сразу видно, что буря стихла, как и говорил Кёрран. На темно-синем небе сияли невероятно яркие, сверкающие звезды. Прикрывая рот и нос варежкой, Маккиннон повернулся в сторону ветра и посмотрел на корму.
Поначалу он ничего не увидел, так как от жгучего ветра на глаза у него навернулись слезы. Он нырнул под защиту парусинового ветролома, вытащил защитные очки из кармана куртки, надел их прямо на капюшон, выпрямился и наконец смог увидеть, что происходит на корме.
Волны – погода пока что не настолько испортилась, и море не штормило – поднимались до двенадцати-пятнадцати футов. Звезды так же ярко сияли на небе, как и в противоположном направлении. Вскоре Маккиннон отыскал Полярную звезду. Она была по правому борту. Ветер больше не дул на север, и «Сан-Андреас», насколько он мог судить, придерживался курса между юго-западом и юго-юго-западом.
Маккиннон вернулся на мостик, закрыл дверь и обдумал положение. Можно было надеяться, что теперешний курс судна не представляет опасности. С другой стороны, нельзя было надеяться, что они и дальше будут придерживаться этого курса. Погода в облачном районе между Баренцевым и Норвежским морями была довольно переменчивой. Он, например, не ожидал – и никто не говорил ему об этом, – что ночью небо здесь может быть таким ясным. В то же время кто мог гарантировать, что так и будет продолжаться, а ветер не сменит своего направления на северное? Маккиннон спустился на нижнюю палубу, выбрал из запасов для команды кучу теплой одежды и направился в сторону госпиталя. Преодолевая опасно скользкую верхнюю палубу и держась за леер, он вдруг остро и болезненно ощутил, что погода уже начинает меняться, чего он не осознавал всего несколько минут назад на палубе правого борта. Колючие как иголки льдинки вонзились в его не защищенную одеждой кожу. Это был недобрый знак.
В госпитальной столовой он натолкнулся на Джонса и Макгигана, которые дружно заверили его, что никогда никто из них не бывал за границей. Маккиннон прошел в палату В, в дальнем конце которой сидела за своим столом Джанет Магнуссон, подперев подбородок руками и закрыв глаза.
– Ага! – воскликнул Маккиннон. – Спите на посту, сиделка Магнуссон.
Она в удивлении подняла взгляд и заморгала.
– Сплю? Конечно же нет, – оскорбленным тоном произнесла она, уставившись на одежду, которую он держал в руке. – Господи, что это? Превратились в старьевщика, Арчи? Нет-нет, ничего не говорите. Это для того бедняги. Мэгги там тоже находится. Она будет недовольна.
– Что касается вашей драгоценной Мэгги, я решил, что, если немного потревожить лейтенанта Ульбрихта, вреда не будет. По крайней мере, ни сестра Моррисон, ни лейтенант плакать не станут.
– Арчи! – Она вскочила на ноги. – На вашем лице кровь!
– Что касается меня и лейтенанта, то это должно доставить удовольствие вашей подруге. – Он стер кровь с лица. – Наверху несладко.
– Арчи…
Она неуверенно посмотрела на него с тревогой в уставших глазах.
– Все нормально, Джанет.
Маккиннон коснулся ее плеча и прошел в палату А. Сестра Моррисон и лейтенант Ульбрихт бодрствовали. Оба пили чай: сестра – за своим столом, а Ульбрихт – сидя в постели. Этот ясноглазый германский летчик, по словам доктора Сингха, на удивление быстро выздоравливал. Джемисон, растянувшийся на своей постели, даже не сняв одежды, приоткрыл один глаз, когда Маккиннон проходил мимо:
– Доброе утро, боцман. Ведь уже утро, не так ли?
– Шесть тридцать, сэр.
– О боже! Это же самый настоящий эгоизм… Проспать целых семь часов. Как обстоят дела?
– Ночь наверху прошла спокойно. А здесь?
– Наверное. Никто меня не беспокоил. – Он посмотрел на узел с одеждой в руке Маккиннона, а затем на Ульбрихта. – А звезды есть?
– Да, сэр. По крайней мере, сейчас. Боюсь, что это долго не продлится.
– Мистер Маккиннон! – Голос у сестры Моррисон был холодным, даже резким, как обычно, когда она обращалась к боцману. – Вы собираетесь вытащить этого беднягу из постели в такую ночь? В него несколько раз стреляли!
– Мне это известно, или, может быть, вы забыли, кто вытащил его из воды? – Боцман был от природы обходительным человеком, но это никогда не проявлялось в отношении сестры Моррисон. – Значит, он уже бедняга… Все-таки это лучше, чем быть мерзким нацистским убийцей. А что вы подразумевали под словами «в такую ночь»?
