– Наносим официальные визиты, мистер Маккиннон? Или очередная проблема?
– Расслабьтесь, лейтенант. Звезд нет. Сплошные облака. И снегопад, по-моему, усилился. Как вы себя чувствуете?
– Довольно сносно. По крайней мере, пока лежу. Я имею в виду, в физическом плане. А вот что касается здесь… – он постучал себя пальцем по лбу, – то похвастаться не могу. Все время в голову лезут разные мысли. И я все время думаю и задаю себе самые разные вопросы.
– Наверное, спрашиваете себя, почему вы лежите здесь?
– Вот именно.
– Вы думаете, мы не задаем себе подобные вопросы? Лично я только этим и занимаюсь. Правда, без особого успеха. Точнее говоря, вообще без какого-либо успеха.
– Не думаю, что это хоть как-то поможет, считайте это простым любопытством, если хотите, но не могли бы вы мне рассказать, что же произошло с «Сан-Андреасом» с того времени, как он покинул Галифакс? Конечно, если это не военная тайна.
Маккиннон улыбнулся:
– Тайны тут никакой нет. Кроме того, даже если б она и была и я вам ее рассказал, что бы вы стали с нею делать?
– Логично. Действительно, что?
Маккиннон вкратце рассказал о том, что произошло с судном после Новой Шотландии, и, когда он закончил, Ульбрихт сказал:
– Хорошо, а теперь посмотрим, умею ли я считать. Насколько я понял, на «Сан-Андреасе» присутствуют семь групп людей. Ну, во-первых, ваша собственная команда. Затем те раненые, которым удалось спастись с погибшего эсминца. Потом идут оставшиеся в живых с русской подводной лодки, снятые с корвета, который вы вынуждены были потопить. Затем в Мурманске вы взяли на борт нескольких раненых военнослужащих. Потом вы подобрали оставшихся в живых после гибели «Аргоса», «Эндовера», а также меня с Гельмутом. В итоге получается семь, правильно?
– Правильно.
– Мы можем исключить лиц с эсминца и с утонувшего корвета. Их присутствие на борту вашего судна можно приписать счастливой случайности, и больше ничему. В равной степени мы можем забыть о капитане Уоррингтоне и его людях, а также о Гельмуте Винтермане и обо мне. Остаются члены вашей команды, уцелевшие с «Аргоса», а также те, кого вы взяли в Мурманске.
– Более необычное трио подозреваемых трудно себе вообразить.
– Я тоже так считаю, боцман, но здесь мы имеем дело не с воображением, а с логикой. Искать нужно среди этой троицы. Возьмем, к примеру, раненых, которых вы взяли в Мурманске. Один из них вполне мог быть подкуплен. Знаю, это звучит абсурдно, но и сама война – сплошной абсурд, а в абсурдных обстоятельствах происходят самые невероятные вещи, и если и можно быть в чем-то полностью уверенным, так это в том, что мы не сможем разгадать эту загадку, если будем искать ответ в царстве здравого смысла. Сколько раненых вы взяли на борт в Мурманске?
– Семнадцать.
– Вы, случайно, не знаете о характере их ранений?
Маккиннон задумчиво посмотрел на лейтенанта:
– Я имею об этом полное представление.
– Они все тяжелораненые?
– Ну, тяжелоранеными их не назовешь. Они, пожалуй, самые легкие больные на борту. Если бы было иначе, их бы здесь не было. Скорее их можно назвать нездоровыми.
– Но они лежачие больные? Неподвижные?
– Раненые – да.
– А они что, не все раненые?
– Только восемь человек.
– О господи! Всего восемь. Вы хотите сказать, что девять человек не раненые?
– Это зависит от того, что вы понимаете под словом «раненый». Три человека отморозили себе различные части тела. Затем три человека с туберкулезом, и оставшиеся трое страдают от психических расстройств. Русские конвои, лейтенант, понесли чудовищные потери.
– Я понимаю, мистер Маккиннон, что у вас нет оснований любить наши подводные лодки и нашу авиацию.
Боцман пожал плечами:
– Мы тоже послали на Гамбург чуть ли не тысячу бомбардировщиков.
Ульбрихт вздохнул:
– Думаю, сейчас не время рассуждать, кто прав, а кто виноват. Итак, у нас девять человек, которые ранеными на самом деле не являются. И все они ходячие?
– Если не считать обмороженных – они практически не могут передвигаться. Вряд ли вы видели когда-нибудь людей, которые были бы так забинтованы. Что касается остальных шестерых, то они могут передвигаться, как вы и я. Точнее, как я и значительно лучше вас.
