– Минутку. – Ульбрихт вновь задумался. – Я не знаю, где и как на «Сан-Андреасе» искать подозрительные обстоятельства, но я абсолютно уверен в том, что начинать надо с членов вашей команды.
– Откуда вы это взяли, черт побери? Хотя меня уже ничто не может удивить.
– Вы получили повреждение корпуса, когда «Сан-Андреас» находился возле тонущего корвета, прежде чем вы потопили его артиллерийским огнем. Правильно?
– Правильно.
– Как это произошло?
– Не знаю. Ни торпед, ни мин, ничего подобного. С одной стороны корвета был эсминец, который снимал его команду, а мы – по другую сторону – снимали тех, кто уцелел на тонущей русской подводной лодке. Внутри корвета раздалось несколько взрывов. В результате одного разнесло паровой котел, другие повредили пороховой погреб, разнесли пушки, а затем в трюме возник пожар. Примерно в это время мы и получили повреждение корпуса.
– Думаю, все произошло совсем иначе. Мне кажется, кто-то из членов вашей команды, из людей, которым вы доверяете, что-то взорвал в трюме, в балластном пространстве по левому борту. Этот неизвестный точно знал, какой мощности должен быть заряд, чтобы судно не пошло ко дну, но получило вполне серьезные повреждения и вынуждено было направиться в ближайший порт на ремонт, в нашем случае – в Мурманск.
– Что же, в этом есть смысл. Так действительно могло произойти. Но вы меня все равно не убедили.
– Когда вы стояли в Мурманске, кто-нибудь видел, каковы размеры и характер повреждений корпуса?
– Нет.
– А кто-нибудь пытался посмотреть?
– Да. Мистер Кеннет и я.
– Но, как ни странно, вам это не удалось. Не удалось, потому что вам не разрешили это сделать.
– Так все и было. Откуда вы узнали?
– Поврежденную часть корпуса, подлежащую ремонту, спрятали под брезентом, так?
– Так, – ответил Маккиннон, мрачнея.
– Вам дали какие-нибудь объяснения?
– Чтобы укрыть от ветра и снега.
– Они что, могли повлиять на повреждения?
– Очень незначительно.
– Вы просили разрешения поднять брезент и посмотреть, что за повреждения?
– Да, просили. Нам не дали этого сделать. Сказали, что это слишком опасно и только будет мешать работе судоремонтников. Мы не стали спорить, так как считали, что это не важно. Причин думать иначе у нас не было. Если вы имели дело с русскими, то должны знать, как они бывают упрямы, когда дело касается самых незначительных вещей. Кроме того, они оказывали нам любезность, и у нас не было оснований для подозрений. Ну ладно, ладно, лейтенант, нечего мне доказывать, что дважды два – четыре. Для того чтобы понять, что пробоина в корпусе возникла в результате взрыва изнутри, не надо быть инженером или металлургом.
– А вам не показалось странным, что второе повреждение корпуса произошло в том же самом балластном отсеке?
– До данного момента не казалось. Наши любезные – заметьте, наши, а не ваши – союзники почти наверняка оставили там заряд с достаточно длинным бикфордовым шнуром. Вы правы, лейтенант.
– И нам остается только выяснить, кто из членов вашей команды разбирается во взрывчатке. Вам известен такой человек, мистер Маккиннон?
– Да.
– Что?! – Ульбрихт приподнялся на локте. – Кто же это?
Маккиннон уставился в потолок и ответил:
– Я.
– Да-а… – Ульбрихт вновь опустился на койку. – Это, конечно, нам поможет. Сильно поможет.
Было чуть позднее десяти часов утра, когда снег пошел вновь. Маккиннон провел в капитанской каюте еще пятнадцать минут и ушел только тогда, когда заметил, что у лейтенанта слипаются глаза. Затем он переговорил по очереди с Нейсби, Паттерсоном и Джемисоном, который опять руководил работами по укреплению надстройки. Все трое согласились, что Ульбрихт почти наверняка прав в своих предположениях, но толку от этого никакого. Когда Маккиннон вернулся на мостик, шел густой снег.
Он осторожно попытался открыть боковую дверь, но сила ветра была такова, что ее вырвало у него из рук. Снег шел под углом, чуть ли не параллельно палубе. Что-то разглядеть сквозь него было невозможно, но, повернувшись к нему спиной, в сторону носа, боцман смог увидеть, как меняется характер волн. При первых проблесках рассвета уже было видно, что это не ровные ряды, а вспенивающиеся, вздымающиеся вверх стены, которые, достигнув определенной высоты, рушились, превращаясь в бесформенную массу. Палуба под его ногами задрожала. Холод стал невыносимым. Даже при своей значительной массе и силе Маккиннон лишь с большим трудом закрыл за собой дверь, возвращаясь на мостик.
Он перекидывался отрывочными фразами с Трентом, стоявшим за штурвалом, когда раздался телефонный звонок. Звонила сестра Моррисон. Она сказала, что готова идти к лейтенанту Ульбрихту.
– Я бы не советовал вам этого делать, сестра. Наверху сейчас очень неприятно.
– Должна напомнить, что вы мне обещали, – произнесла она голосом истинной медсестры.
– Я это помню. Вот только погодные условия несколько изменились.
– Ну, право, мистер Маккиннон…
– Иду, иду. Пеняйте на себя.
Когда он проходил через палату В, Джанет Магнуссон посмотрела на него с неодобрением:
– Госпиталь – не место для снеговиков.
