– Итак, шесть человек ходячих. Я плохо разбираюсь в медицине, но мне хорошо известно, что довольно трудно определить, насколько серьезно человек болен туберкулезом. А психические расстройства очень легко симулировать. Один из этих троих может быть таким же здоровым человеком, как мы с вами, или же считать себя таковым. Если подумать, то все трое могут оказаться такими. Мне не нужно говорить вам, мистер Маккиннон, что есть люди, которые настолько устали от бессмысленности, чудовищности войны, что готовы прибегнуть к любым средствам, лишь бы избавиться от нее. Их обычно называют симулянтами, зачастую несправедливо. Просто они больше не в состоянии выносить все это. Во время Первой мировой войны значительная группа британских солдат страдала неизлечимой болезнью, которая гарантировала возвращение на родину. Называлась эта болезнь РСД – расстройство сердечной деятельности. Особо бесчувственные английские врачи называли ее по-другому: «рвать со службы домой».
– Да, я слышал об этом. Лейтенант, я по природе не любопытен, но можно мне задать вам вопрос личного характера?
– Конечно.
– Ваш английский намного лучше моего. Вы вообще говорите по-английски без иностранного акцента. У вас произношение как у англичанина, точнее, как у англичанина, окончившего среднюю школу. Странно.
– Вовсе нет. Вы действительно ничего не упускаете из виду, мистер Маккиннон. Я и впрямь учился в английской средней школе. Моя мать – англичанка, а отец долгие годы служил атташе в германском посольстве в Лондоне.
– Так-так-так, – произнес Маккиннон, качая головой и улыбаясь. – Ну, это уж чересчур. Действительно чересчур. Два потрясения за каких-то двадцать минут.
– Если бы вы мне объяснили, о чем говорите…
– О сестре Моррисон. Вы с ней – два сапога пара. Я только что узнал, что она наполовину немка.
– О господи! Вот это да! – Сказать, что Ульбрихт ошарашен, было бы преувеличением, но он, несомненно, был поражен. – Ну конечно, у нее мать немка. Потрясающе! Должен сказать, боцман, это серьезный вопрос. Ведь она – моя медсестра. Военное время. Международные осложнения, понимаете?
– Я ничего не знаю и ничего не понимаю. Вы просто оба выполняете свои обязанности. Кстати, она вскоре придет навестить вас.
– Навестить меня? Мерзкого нацистского убийцу?
– Возможно, она сменила гнев на милость.
– Конечно под давлением.
– Она сама это предложила и даже настаивала на этом.
– Ну ясно, придет со шприцем. Вколет мне летальную дозу морфина или еще что-нибудь в этом духе. Однако вернемся к нашим шестерым ходячим, но не раненным. Поле поисков расширяется, согласны со мной? Подкупленный психсимулянт или, что то же самое, больной туберкулезом. Как вам это нравится?
– Мне это вообще не нравится. Как вы думаете, сколько подкупленных типов, шпионов, диверсантов среди тех, кого мы подобрали с «Аргоса»? Я понимаю, что это еще одна идиотская тема для размышления, но вы же сами сказали, что мы ищем несуразный ответ на несуразные вопросы. А если уж говорить о несуразных вопросах, вот вам еще один. Откуда мы можем знать, действительно ли «Аргос» подорвался на минах? Нам известно, что танкеры необычайно прочны, имеют много отсеков, а этот возвращался с совершенно пустыми баками. Танкеры погибают с трудом, и даже перегруженные, торпедированные, они выживают. Мы даже не знаем, был ли «Аргос» торпедирован. Может быть, его захватили диверсанты, чтобы иметь возможность проникнуть на наше судно. Как вам это нравится?
– Как и вам, очень не нравится. Но неужели вы серьезно предполагаете, что капитан Андрополус мог преднамеренно…
– Я ничего не предполагаю в отношении капитана Андрополуса. Он вообще может оказаться самым закоренелым негодяем из всех плавающих ныне на море. Но хотя я готов обдумать любое идиотское решение наших вопросов, мне все-таки трудно примириться с мыслью о том, что капитан способен пожертвовать своим судном ради какой бы то ни было цели. А вот люди, для которых «Аргос» ничего не значит, могут с легкостью пойти на это. Было бы также интересно узнать, не набирал ли Андрополус в Мурманске новых членов команды, каких-нибудь земляков, которым удалось спастись, когда их судно пошло ко дну. К сожалению, и Андрополус, и члены его команды говорят только по-гречески, и никто больше на борту моего корабля греческого не понимает.
– Я немного говорю по-гречески, только чуть-чуть, в размере школьной программы. Английские средние школы уделяют значительное внимание греческому, но я почти все забыл. Впрочем, от этого все равно было бы мало толку, даже если бы выяснилось, что кто-то был набран в команду «Аргоса» в Мурманске. Они будут строить из себя обиженных и заявлять, что они вообще не понимают, о чем мы говорим. И что тогда?
Ульбрихт ненадолго замолчал, а потом вдруг произнес:
– Русские судоремонтники.
– Что – русские судоремонтники?
– Те, что устраняли повреждение вашего корпуса и приводили в порядок ваш лазарет. Но особенно те, что чинили корпус.
– Ну и что с ними такого?
