– Дорогой мой мистер Маккиннон, как вы могли упустить из виду самую важную приманку – очаровательных сиделок? Нет, благодарю вас. Я предпочитаю капитанскую каюту, не говоря уже о капитанском виски. На самом деле проблема заключается в том, что вы боитесь, что надстройка в любой момент может свалиться в море, и хотите вытащить меня отсюда, пока этого не произошло. Разве не так?
– Ну-у, – протянул Маккиннон, коснувшись внешней переборки. – Она действительно немного непрочная.
– Несмотря на это, вы, конечно, остаетесь здесь.
– Я должен выполнять свои обязанности.
– Немыслимо. На кон поставлена честь люфтваффе. Вы остаетесь – и я остаюсь.
Маккиннон не стал спорить. Как бы то ни было, но втайне он был доволен решением Ульбрихта. Он постучал по барометру и поднял брови:
– Три миллибара?
– Выше?
– Выше.
– Значит, еще есть надежда.
– Пройдет немало часов, пока не улучшится погода – если это вообще произойдет. А надстройка может свалиться в любой момент. Даже если этого не случится, наша единственная реальная надежда – снегопад.
– А когда снег перестанет идти?
– Тогда объявится ваша подводная лодка.
– Вы уверены в этом?
– Да. А вы?
– Боюсь, что да.
Три часа спустя, примерно в пять часов пополудни, когда Маккиннон этого и ожидал, погода начала меняться, сперва почти незаметно, затем с необыкновенной быстротой. Скорость ветра снизилась до относительно милосердных шести баллов, разбушевавшееся послеполуденное море опять превратилось в знакомую волнистую поверхность, «Сан-Андреас» скользил на сравнительно ровном киле, лед на палубах перестал представлять угрозу, а надстройка угомонилась, перестав рычать и стонать. Но лучше всего, с точки зрения боцмана, было то, что снег усилился, пошел густыми хлопьями. Маккиннон вполне разумно полагал, что если будет нападение, то оно, скорее всего, произойдет в короткие дневные часы, хотя любой решительный капитан немецкой подводной лодки не откажется от нападения даже при луне. По опыту боцман знал, что большинство немецких подводников отличаются решительностью. А ночь обещала быть лунной. От снега днем – никакой пользы, но ночью это уже гарантия безопасности.
Он прошел в капитанскую каюту, где лейтенант Ульбрихт курил дорогую гаванскую сигару – капитан Боуэн, любитель курить трубку, позволял себе выкурить одну сигару в день – и попивал столь же дорогой виски, что в немалой степени способствовало его сравнительно благодушному настроению.
– А, это вы, мистер Маккиннон. Погода, кажется, улучшается. Ветер стихает. Снег еще идет?
– Да, и очень сильный. Это и хорошо, и плохо. Звезд вообще не видно, но это, по крайней мере, удерживает ваших друзей от нападения на нас.
– Друзей? Ах да. Я уже давно размышляю над тем, кто же на самом деле мои друзья. – Лейтенант попытался взмахнуть рукой, что было довольно сложно сделать со стаканом виски в одной руке и сигарой – в другой. – Сестра Моррисон приболела?
– Не думаю.
– Вроде бы я ее пациент. Нельзя же пренебрегать больным до такой степени! Человек запросто может истечь кровью.
– Мы этого не допустим, – с улыбкой ответил Маккиннон. – Я вызову ее к вам.
Он позвонил по телефону в госпиталь, и ко времени его прихода туда сестра Моррисон уже его ждала.
– Что-нибудь случилось? – спросила она. – Лейтенант плохо себя чувствует?
– Он обижается на то, что им жестоко пренебрегают, и заявляет, что может истечь кровью. Вообще-то, он в хорошем настроении, курит сигару, пьет виски и, по-моему, пышет здоровьем. Он просто скучает, или чувствует себя одиноким, или то и другое вместе, и ему хочется кое с кем поболтать.
– Он всегда может поболтать с вами.
– Я сказал не с кем-нибудь, а кое с кем. Я не Маргарет Моррисон. Все-таки хитрецы эти летчики люфтваффе. Он всегда может обвинить вас в уклонении от обязанностей.
Маккиннон отвел ее в капитанскую каюту, велел позвонить ему в госпиталь, как только она соберется идти обратно, взял из капитанского стола списки и личные дела членов команды и отправился на поиски Джемисона. Вдвоем они затратили почти полчаса, просматривая личные документы каждого матроса и каждого механика, пытаясь вспомнить в деталях, что им известно об их прошлом и что члены экипажа говорили друг о друге. Когда они закончили, Джемисон отодвинул документы в сторону, откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул.
– Ну и что вы будете с этим делать, боцман?
– То же самое, что и вы, сэр. Ни-че-го. Подозревать абсолютно некого. Подходящих кандидатов на роль диверсанта нет. Можно спокойно идти в суд и свидетельствовать в пользу каждого из них. Но если мы принимаем версию лейтенанта Ульбрихта, а мы все – и вы, и мистер Паттерсон, и Нейсби, и я – ее принимаем, то в первоначальном составе команды есть человек, который бросил заряд в балластный отсек в тот момент, когда мы были борт о борт с корветом. И этот человек – среди тех, чьи дела мы только что рассматривали. Если же не среди них, то среди медицинского персонала.
