– Приемлемо. При данных обстоятельствах вполне приемлемо. Я говорю не о том, что я сделал, а о том курсе, которого мы придерживаемся. Некоторые отклонения не имеют значения. Мы сейчас находимся южнее Северного полярного круга, координаты примерно шестьдесят шесть градусов двадцать минут северной широты и четыре градуса двадцать минут восточной долготы. Курс – двести тринадцать. Значит, ветром нас за последние двенадцать часов снесло только на пять градусов. У нас прекрасное положение, мистер Маккиннон, лучшего и не пожелаешь. Если волна и ветер будут со стороны кормы, то мы спокойно продержимся всю ночь, и даже если мы собьемся с курса, то ни на что не налетим. А завтра утром, примерно в это же время, мы возьмем значительно южнее.
– Огромное вам спасибо, лейтенант, – сказал Маккиннон. – Как говорится, вы честно заработали свой ужин. Я распоряжусь, чтобы вам его принесли. Вы также заработали хороший сон. Обещаю, что ночью я вас беспокоить больше не буду.
– А разве я не заработал еще чего-нибудь? Тут ведь довольно холодно, мистер Маккиннон.
– Вряд ли капитан будет возражать. Он же сказал: пока вы занимаетесь навигацией. – Боцман повернулся к девушке. – Вы идете вниз?
– Конечно идет, – сказал Ульбрихт. – Я так невнимателен… – Если его и мучили угрызения совести, внешне это было совсем незаметно. – Все ваши остальные пациенты…
– Все мои остальные пациенты в прекрасном состоянии. За ними приглядывает сестра Мария. Я уже закончила дежурство.
– Закончили дежурство? Тогда я еще больше виноват. Вы должны отдыхать, моя дорогая девочка, или же спать.
– Я уже проснулась, благодарю вас. А вы собираетесь вниз? Тревога миновала, корабль твердо придерживается курса, а в ваших услугах, как уже упоминалось, нужды сегодня ночью не будет.
– Ну ладно. – Ульбрихт благоразумно замолчал. – Для равновесия я, пожалуй, останусь здесь. На случай непредвиденных обстоятельств, понимаете?
– Офицерам люфтваффе не к лицу врать. Конечно, я понимаю. Я прекрасно понимаю, что все ваши непредвиденные обстоятельства сводятся к бутылке, а единственная причина, по которой вы отказываетесь спуститься вниз, заключается в том, что вместе с обедом у нас не подается виски.
Лейтенант с печальным видом покачал головой:
– Я глубоко оскорблен.
– Оскорблен! – воскликнула сестра Моррисон, когда они вернулись в столовую госпиталя. – Оскорблен!
– Думаю, так и есть. – Маккиннон посмотрел на нее с веселым удивлением. – И вы тоже.
– Я? Ну вы скажете!
– Нет, действительно. Его слова задели вас, потому что вы подумали, будто он предпочитает виски вашему обществу. Разве не так?
Она ничего не ответила.
– Если вы в это поверили, значит вы очень низкого мнения не только о лейтенанте, но и о себе. Вы только что провели с ним целый час. Что он пил в это время?
– Ничего, – тихо ответила она.
– Ничего. Он – не пьяница, а болезненно чувствительный парень. Он остро чувствует, что он – враг, что он – под арестом, военнопленный, а кроме того, он чувствует, что теперь ему придется всю свою жизнь жить с сознанием того, что он убил пятнадцать невинных человек. Вы спросили его, собирается ли он спуститься вниз. Вы поставили перед ним условие, а он хочет, чтобы его уговаривали, даже приказывали. Условие означает безразличие. Неудивительно, что он относится отрицательно к подобным предложениям. Итак, что же происходит? Палатная сестра говорит о своем женском сочувствии, о намерении дать себе отдых и делает несколько резких замечаний, которые Маргарет Моррисон никогда бы себе не позволила. Ошибка, которую, правда, можно легко исправить.
– Как?
Этот вопрос явился молчаливым подтверждением того, что ошибка действительно была сделана.
– Дурочка. Да возьмите его за руку и извинитесь. Или вы слишком гордая?
– Слишком гордая? – Маргарет смутилась. – Не знаю.
– Слишком гордая, потому что он – немец? Послушайте, мне все известно о вашем женихе и брате, и мне ужасно жаль, но это не…
– Джанет не следовало вам об этом рассказывать.
– Не сходите с ума. Вы же не возражали, когда она рассказывала вам о моей семье.
– И это не все. – В ее голосе прозвучал гнев. – Вы сказали, что они убили тысячи невинных людей и что…
– Это не мои слова. Джанет не могла такого сказать. Вы делаете то же самое, в чем обвиняли лейтенанта, – врете. Кроме того, вы пытаетесь уйти от вопроса. Ну хорошо, мерзкие немцы убили двух человек, которых вы знали и любили. Интересно, сколько тысяч людей они убили прежде, чем их сбили? Но разве это имеет значение? Вы никогда не знали ни их, ни их имен. Как вы можете проливать слезы о людях, которых вы никогда не видели, о мужьях и женах, о влюбленных и детях без лиц и имен? Довольно смешно, не правда ли, а от статистики веет такой скукой. Скажите мне, ваш брат рассказывал вам о том, что он чувствовал, когда на своем бомбардировщике убивал земляков своей матери? Но конечно, он никогда их не видел, так что все в порядке, правда?
– Вы ужасный человек, – произнесла она шепотом.
– Вы считаете меня ужасным человеком. Джанет думает, что я – бессердечное чудовище. А мне кажется, что вы чудная парочка лицемеров.
