– Поскольку я не игрок, то пари с вами заключать не буду. Вопрос первый: откуда Невидимка знал – а он должен был знать, – что все в палате А будут спать, за исключением практически слепых капитана Боуэна и мистера Кеннета? Он никогда бы не осмелился сделать то, что он сделал, если бы существовала хоть малейшая возможность, что кто-нибудь может проснуться. Так откуда он это знал? Ответьте, пожалуйста.
– Я… я не знаю. – Джанет явно опешила. – Это как-то раньше не приходило мне в голову. Думаю, другим тоже.
– Вполне объяснимо. Такие вопросы приходят в голову только старым глупым боцманам. Защищайтесь, Джанет. Вопрос второй: кто сообщил ему об этом?
– И этого я не знаю.
– Но Мэгги, возможно, знает. Вопрос третий: кто из членов команды или пассажиров на корабле ненароком интересовался состоянием здоровья больных в палате А?
– Откуда я могу это знать?
– А Мэгги может, верно? В конце концов, ей могли задавать подобные вопросы, разве не так? А вы утверждали, что в состоянии ответить на любой вопрос, на который смогла бы ответить она. Чепуха! Вопрос номер четыре.
– Арчи, вы начинаете вести себя как прокурор. Я ни в чем не виновата.
– Не уплывайте в сторону. Вы – не в доке. Четвертый вопрос, и самый главный из всех. Невидимка, насколько нам известно, совсем не дурак. Наверняка он догадался, что рано или поздно Мэгги спросят: с кем вы, сестра Моррисон, обсуждали состояние ваших больных? Он должен был прийти к выводу, что при таком раскладе Мэгги покажет на него пальцем. Мой вопрос заключается в следующем: почему он, в своем стремлении сохранить анонимность, не перерезал ей горло, когда она потеряла сознание? Острый нож так же бесшумен, как и губка с хлороформом. Ведь это было бы логично, разве не так, Джанет? Но он этого не сделал. Почему он не убил ее?
Джанет побледнела как полотно, и, когда она заговорила, ее было еле слышно:
– Чудовищно! Просто чудовищно!
– Это опять относится ко мне? Что ж, вполне подходит, если вспомнить ваш последний отзыв обо мне – бессердечное чудовище.
– Нет, нет, я не о вас. – Ее голос оставался едва слышным. – Чудовищны не вы, а сам вопрос. Сама мысль о том, что подобное возможно. Неужели это могло случиться, Арчи?
– Я в неменьшей степени удивлен, почему этого не произошло. Но надеюсь найти ответ, когда Мэгги придет в себя.
Наступила тишина, которую прервал Боуэн:
– Как вы любезны, боцман, как любезны! Разве можно укорять молодую даму за то, что она не в состоянии ответить на ваши вопросы, хотя и хвалилась, что может? Если это в какой-то степени послужит утешением вам, милая Джанет, ни один из этих вопросов даже в голову мне не пришел.
– Благодарю вас, сэр, – ответила девушка. – Вы очень добры. Я даже почувствовала себя получше. Вот видите, Арчи, я не такая уж идиотка.
– А никто вас такой и не считает. Как вы думаете, доктор Синклер, через какое время сестра Моррисон придет в себя?
– Минут через пять, пятнадцать, двадцать пять? Точно сказать невозможно. Люди по-разному приходят в себя. Но даже когда это произойдет, она некоторое время будет как в тумане, плохо соображать, с трудом вспоминать, что произошло, и не сразу сможет ответить на трудные вопросы.
– Когда она придет в нормальное состояние, пожалуйста, сообщите мне. Я буду на мостике.
Полчаса спустя Маккиннон нашел Маргарет Моррисон в небольшой комнате отдыха рядом со столовой. Она была бледной, серьезной и вполне собранной. Он уселся напротив нее:
– Как вы сейчас себя чувствуете?
– Немного тошнит. – Она едва заметно улыбнулась. – Доктор Синклер, кажется, чересчур встревожен моим состоянием. Я думаю, все будет нормально.
– Прекрасно. Конечно, не в том смысле, что подобная неприятность могла произойти с вами, а в том, что вам повезло. Поздравляю вас.
– Да, Джанет рассказала мне. Незачем пожимать плечами, Арчи. Значит, он мог это сделать, да? Перерезать мне горло?
– Да, мог сделать. И должен был это сделать.
– Арчи!
– Боже! Может быть, я не очень хорошо выразился, но ради своего спасения он должен был это сделать. Он же не мог оставить нить, которая потом приволокла бы его на виселицу!
– Я не понимаю, что вы имеете в виду, – со слабой улыбкой произнесла она. – И думаю, никто этого не поймет. Джанет говорит, что у вас ужасно неровный характер. Заявила, что у вас ко мне масса вопросов.
– Совсем не масса, а один-единственный, точнее, вариации одного и того же вопроса. Где вы были сегодня после того, как мы остановились?
– В столовой. Вон там. А прямо перед тем, как погас свет, я пошла сменить Айрин.
– Когда вы были в столовой, кто-нибудь интересовался состоянием больных в палате А?
– Конечно, – слегка удивилась девушка. – Меня часто спрашивают о пациентах. Это ведь вполне естественно.
– Я имею в виду, сегодня днем, ближе к вечеру.
– Да, я им ответила. Это же естественно, разве нет?
– А у вас не спрашивали, кто спит, а кто нет?
