Сейчас мы находились на втором отрезке нашего маршрута, на десять градусов западнее северного направления, и держали курс прямо на Нассау. Еще двенадцать часов, и мы на месте. Глаза болели от постоянного оглядывания горизонта и неба. Хотя и я знал, что еще десять человек заняты тем же самым делом, послабления себе не давал, и глаза болели. Верил я в предположения Макилроя или нет, но вел себя определенно так, будто верил. Но горизонт оставался чистым, совершенно, неправдоподобно чистым, хотя мы следовали маршрутом, обычно пользующимся большой популярностью. Репродуктор радиолокационной рубки упорно молчал. У нас на мостике имелся свой экран радиолокатора, но мы редко обращали на него внимание: Уолтерс, вахтенный радист-радиолокаторщик, мог отследить и расшифровать вспышку на экране прежде, чем большинство из нас могли ее хотя бы заметить.
После получаса беспокойного хождения по мостику Буллен засобирался уходить. У самого трапа он замешкался, повернулся, подозвал меня жестом и отошел к краю правого крыла мостика. Я последовал за ним.
– Я все думал о Декстере, – тихо сказал он. – Что случится, если я объявлю, что Декстер убит? Я уже махнул рукой на пассажиров, сейчас меня заботит жизнь каждого на борту.
– Ничего, – ответил я. – Ничего, кроме повальной паники.
– Вы не думаете, что злодеи, которые все это затеяли, могли бы отказаться от своих планов? Какими бы они ни были?
– Стопроцентно уверен, что нет. Поскольку мы храним молчание о Декстере и не предпринимаем никаких попыток объяснить его отсутствие, они не могут не знать: нам известно, что он убит. Они, черт возьми, прекрасно знают, что вахтенный офицер не может просто взять и исчезнуть с мостика и никто его при этом не хватится. Мы просто публично подтвердим то, что им и так известно. Таким ходом эту шатию не напугать. Слишком грязно они работают, значит ставки должны быть запредельными.
– Я и сам так подумал, Джонни, – тяжело вздохнул капитан. – Именно так и подумал. – Он повернулся и начал спускаться, а я вдруг невольно представил, как будет выглядеть Буллен, когда совсем состарится.
На мостике я оставался до двух часов дня, много позже обычного времени смены вахты, но ведь именно я лишил Джеймисона, который должен был заступать на послеполуденную вахту, большей части свободного времени в то утро. С камбуза принесли поднос, и я впервые в жизни отправил обратно творение Энрике, даже к нему не притронувшись. Принимая вахту на мостике, Джеймисон, помимо обычных замечаний о курсе и скорости, не проронил ни слова. Судя по его застывшему в напряжении лицу, можно было подумать, что он тащит на своих плечах груз весом с грот-мачту «Кампари». С ним побеседовал Буллен, скорее всего, он уже успел переговорить со всеми офицерами. Теперь все они, конечно, расстроены до крайности и пугливы, как пара старых дев в Старой Касбе. А какого еще результата можно было ожидать?
Я пошел к себе в каюту, притворил дверь, стащил с себя ботинки и рубашку и, предварительно позаботившись о том, чтобы поток прохладного воздуха из вентиляционного отверстия под потолком направлялся мне на грудь и в лицо, растянулся на койке – роскошных кроватей с пологом для экипажа «Кампари» предусмотрено не было. Затылок ломило, и ломило изрядно. Я поправил под головой подушку, надеясь облегчить боль. Затылок ломило по-прежнему. Плюнув на него, я попробовал сосредоточиться. Кто-то же должен все это обмозговать, а я видел, что Буллен сейчас был не в состоянии соображать. Я, собственно, тоже, но все равно пытался рассуждать и был готов поставить свой последний цент на то, что враг – а к тому времени иначе о нем думать я уже не мог – знал наш курс, пункт назначения и время прибытия не хуже нас самих. Я также понимал, что они не позволят нам зайти этим вечером в Нассау. По крайней мере, до тех пор, пока не приведут в исполнение свои планы, какими бы они ни были. Кому-то надо было поработать головой. Время отчаянно поджимало.
К трем часам я так ничего и не надумал. Крутил и вертел сложившуюся ситуацию почище терьера, заполучившего в свое распоряжение старый шлепанец. Рассматривал ее со всех сторон, выдвинул дюжину различных решений, одно невыполнимее другого, изобличил дюжину убийц, один невероятнее другого. Все мои рассуждения зашли в тупик. Я осторожно сел, помня о своей скованной шее, достал из буфета бутылку виски, плеснул немного в стакан, разбавил водой, залпом выпил, а потом, решив, что правила уже и так нарушены, налил еще. Вторую порцию поставил на столик у койки и снова лег.
