Качка. «Кампари» раскачивался, все более явно двигаясь по спирали, мощные волны захлестывали нос и кидались назад, отразившись от надстройки. Мы были примерно в сотне миль от центра урагана. Мне не нужны были никакие барометры или метеосводки, чтобы понять, что нас ждет впереди. Волны зыби расходятся радиально от центра урагана, но чем ближе вы к нему подбираетесь – а мне от нашей близости к циклону становилось не по себе, – тем удобнее ориентироваться по направлению ветра, а не волн. Мы двигались в северном направлении, забирая градусов на двадцать к востоку, а ветер дул прямо по курсу корабля. Это значило, что ураган бушевал где-то к востоку от нас, может, чуть южнее, двигался на северо-запад и даже не думал замедляться. На этот раз ураган проходил севернее обычного, и поэтому получалось, что теперь они с «Кампари» следуют встречным курсом. Силу ветра я оценивал баллов в восемь-девять по старой шкале Бофорта. Исходя из этого, центр урагана был от нас даже меньше чем в ста милях. Если Каррерас не изменит курс и не снизит скорость, то все неприятности, и его, и наши, скоро останутся в прошлом.
Одолев второй трап, я ненадолго остановился, опершись на руку Сьюзен, чтобы перевести дух, а потом, пошатываясь, направился в сторону гостиной, располагавшейся от меня в двадцати футах. Я не сделал и пары шагов, как остановился. Что-то было не так.
Даже в своем дезориентированном состоянии я быстро сообразил, что именно было не так. В обычную ночь в море «Кампари» светился, как новогодняя елка, сегодня же палубное освещение было погашено. Очередное свидетельство того, что Каррерас ничего не оставлял на волю случая, хотя данная предосторожность явно была излишней и неразумной. Понятно, что он не хотел быть замеченным, но в такой непроглядный шторм его и так бы никто не заметил, даже если бы какому-нибудь судну вздумалось идти с нами одинаковым курсом. Маловероятный расклад, разве только им не управляет безумец. Но мне это было только на руку. Мы неровным шагом двинулись дальше, не опасаясь нарушить тишину. В какофонии из завываний ветра, оглушительной барабанной дроби проливного дождя и периодических громовых ударов носа судна о накатывающие волны нас никто не услышал бы даже с расстояния в пару футов.
Выбитые окна салона были наспех заколочены досками. Осторожно, стараясь не напороться шеей и не выколоть себе глаз острыми осколками стекла, я прижался лицом к доскам и заглянул в одну из щелей.
Занавески внутри были задернуты, но усилившийся ветер, задувавший в щели между досками, раздувал и трепал их без устали. Мне хватило одной минуты, чтобы рассмотреть внутри все, что требовалось, но пользы от увиденного было немного. Пассажиров согнали в один конец помещения, большинство лежало на брошенных почти друг на друга матрасах, несколько человек сидели, привалившись спиной к переборке. В жизни никогда не видел столь жалкой компании доведенных до обморочного состояния миллионеров: цвет их лица разнился от слегка зеленоватого до мертвенно-бледного. Им действительно приходилось туго. В другом углу я увидел нескольких стюардов, коков и судовых механиков, включая Макилроя, рядом с которым расположился Каммингс. Было похоже, что, за редким исключением, все свободные от несения вахты члены экипажа заперты здесь вместе с пассажирами. На охранниках Каррерас явно экономил: я увидел только двоих суровых небритых типов с автоматами. На мгновение у меня мелькнула мысль ворваться внутрь и разобраться с ними по-быстрому, но лишь на мгновение. Вооруженный только складным ножом и на полной скорости способный обогнать не каждую черепаху, я бы и пары шагов в их сторону не успел сделать.
Через две минуты мы уже были возле радиорубки. Нас никто не окликнул, никто не заметил. На палубах не было ни души. Такая это была ночь.
В радиорубке было темно. Я прижался ухом к металлической двери, прикрыл рукой другое ухо, чтобы заглушить шум бури, и изо всех сил прислушался. Ничего. Тогда я осторожно положил руку на круглую ручку, повернул ее и толкнул дверь. Дверь не поддалась ни на дюйм. Я убрал ладонь с дверной ручки с исключительной осторожностью человека, вытаскивающего «Кохинор» из корзины со спящими кобрами.
– В чем дело? – спросила Сьюзен. – Что…
Больше она ничего сказать не успела: я зажал ей рукой рот, причем не особо церемонясь. Руку я отнял, только когда мы отошли от той двери футов на пятнадцать.
– Что не так? Что не так? – В ее тихом шепоте слышалась дрожь. Она не знала, то ли ей бояться, то ли злиться, то ли проявлять все вместе.
– Дверь заперта.
– И что? Зачем им тут дежурить?
– Эта дверь запирается на висячий замок. Снаружи. Вчера утром мы повесили на нее новый. Его там больше нет. Кто-то закрылся изнутри на задвижку.
