Контейнер с грохотом остановился. Во внезапно наступившей тишине послышались звуки борьбы и тяжелое дыхание. Я медленно поднялся, левая нога меня практически не слушалась, но, может, мне так просто казалось. Страх, когда он достаточно силен, обладает любопытной способностью замедлять течение времени. А я боялся. Боялся за Сьюзен. В тот миг Каррерас для меня не существовал и воспринимался исключительно как источник угрозы для нее. Для меня существовала лишь одна Сьюзен: он был крупным, сильным мужчиной и легко мог одним движением свернуть ей шею, убить одним ударом.
Я услышал вскрик Сьюзен, полный то ли потрясения, то ли ужаса. Секундная тишина, приглушенный звук столкновения с полом падающих тел, взвизг боли и снова тишина.
Их там не было. Когда я добрался до места, где они боролись, их там уже не было. С секунду я озадаченно постоял в кромешной темноте, потом нащупал рукой верхнюю часть трехфутовой перегородки и сообразил: сцепившись на безумно раскачивающейся поверхности, они налетели на эту перегородку и свалились на пол трюма. Не успев даже подумать толком, что делаю, я перемахнул через перегородку. В руке был зажат матросский нож, острая как иголка свайка выдвинута, фиксатор защелкнут.
Я споткнулся, приземлившись на левую ногу, упал на колени, коснулся чьих-то головы и волос. Длинных волос. Сьюзен. Отполз в сторону и едва успел подняться на ноги, как Каррерас на меня бросился. Он на меня бросился. Не отступил, не попытался избежать столкновения со мной в темноте. А бросился на меня. Это значило, что пистолет он потерял.
Мы вместе повалились на пол, цепляясь за одежду друг на друге, бодаясь и лягаясь. Раз, другой, еще и еще он наносил мне в грудь и в бок короткие и мощные удары, грозившие сломать мне ребра. Но я их почти не ощущал. Он был силен, невероятно силен, но, несмотря на всю свою силу, даже не будь его левая рука парализована и бесполезна, в ту ночь ему не было от меня спасения.
Я охнул, а Каррерас отчаянно вскрикнул от боли, когда рукоятка ножа Макдональда с силой вонзилась ему в грудину. Я выдернул нож и ударил снова. И снова. И снова. После четвертого удара он больше не кричал.
Каррерас боролся до последнего. Он перестал меня молотить, но его правая рука удерживала меня в захвате за шею, и с каждым моим ударом ее удушающее объятие усиливалось все больше. И вся эта сила судорожно сведенных мышц умирающего в мучениях человека была приложена именно к тому месту, на которое пришелся нехилый удар мешком с песком. Боль, невыносимая боль раскаленными докрасна зазубренными шипами вонзилась в мою спину и голову. Мне показалось, что шея моя вот-вот переломится. Я ударил снова. И тут нож выпал из моей руки.
Когда я пришел в себя, кровь бешено стучала у меня в ушах, голова была готова расколоться, легкие спазматически сокращались, силясь впустить в себя воздух, которого страшно не хватало. Я задыхался, меня как будто медленно, но верно душили.
И тогда я смутно понял, в чем дело. Меня действительно душили, рука мертвеца, скованная посмертной конвульсией, по-прежнему сжимала мою шею. Вряд ли я провалялся без сознания больше минуты. Схватившись обеими руками за его запястье, я сумел-таки освободить свою шею от удушающего захвата. С полминуты, может дольше, пролежал, вытянувшись на полу трюма. Сердце в груди яростно колотилось, рот жадно ловил воздух, слабость и головокружение накатывали на меня волнами, а какой-то далекий настойчивый голос упрямо твердил в отдаленном уголке моего сознания: ты должен встать, ты должен встать.
И тут до меня дошло. Я лежал на дне трюма, а огромные контейнеры продолжали скользить и сталкиваться вокруг меня с каждым креном «Кампари». Как же Сьюзен? Она ведь тоже лежала где-то там.
С трудом поднявшись на колени, я порылся в кармане, нащупал тоненький фонарик Марстона и включил его. Он все еще работал. Луч света упал на Каррераса, я только успел заметить, что весь перед его рубашки залит кровью, прежде чем невольно отвел фонарик в сторону, борясь с приступом тошноты.
Сьюзен лежала, привалившись к перегородке. Ее глаза, потускневшие и остекленевшие от ужаса и боли, были все же открыты.
– Все кончено. – Я с трудом узнал свой голос. – Теперь все кончено. – (Она кивнула и попыталась улыбнуться.) – Вам нельзя здесь оставаться, – продолжил я. – За перегородку, живо!
Я поднялся на ноги, подхватил ее под мышки и приподнял. Она не сопротивлялась, но потом вдруг вскрикнула от боли и обмякла у меня в руках. Но я не дал ей упасть, оперся спиной о трап, поднял ее над перегородкой и осторожно положил с другой стороны.
Она лежала там в луче моего фонарика, на боку, раскинув руки. Левое предплечье было вывернуто под немыслимым углом. Сломано, сомнений быть не могло. Сломано. Когда они с Каррерасом перевалились через перегородку, она, должно быть, оказалась внизу. На ее левую руку пришелся вес двух падающих тел, и кость не выдержала. С этим я ничего не мог поделать. Во всяком случае, сейчас. Я сосредоточился на Тони Каррерасе.
