– Хорошо. – Я рассеянно глянул на принесенный с собой мешок. – Тросы я захватил, Арчи.
– Давайте-ка мне их сюда, сэр. – Он взял мешок, достал два мотка веревки, вытащил нижнюю подушку из наволочки, засунул внутрь тросы и положил ее под верхнюю подушку. – Место не хуже любого другого, сэр. Если начнут здесь все перетряхивать, все равно их найдут. А теперь, будьте так любезны, выбросьте эти подушку и мешок из окна…
Я так и сделал, разделся, ополоснулся, вытерся как мог и как раз залезал на койку, когда вошел Марстон.
– С ней все в порядке, Джон. Простой перелом. Укутал ее во все эти одеяла. Сейчас уснет. Снотворное, сами понимаете.
– Вы сегодня хорошо поработали, доктор, – кивнул я. – Парень за дверью все еще спит, и нога меня почти не беспокоила. – Полуправда, конечно, но задевать его чувства было ни к чему. Я бросил взгляд на свою ногу. – Шину бы…
– Сейчас поставлю.
Марстон наложил шину, в процессе чего я едва не отдал богу душу. В процессе экзекуции я рассказал им, что произошло. Во всяком случае, часть того, что произошло. Сказал, что инцидент с Тони Каррерасом на кормовой палубе стал следствием моей попытки расстроить его планы. Упоминать о «Твистере», учитывая, что старина Буллен болтает во сне без умолку, было бы крайне неразумно.
В конце моего рассказа повисло тягостное молчание, которое нарушил Буллен, подытожив уныло:
– Ну вот и все. Все кончено. Столько сил потрачено, столько пережито – и все впустую. Все впустую.
Ничего еще не было кончено и вряд ли будет. По крайней мере, до тех пор, пока не будет покончено с Мигелем Каррерасом или со мной. Был бы я поазартней, поставил бы все до последнего цента на Каррераса.
Но им я этого не сказал. Зато поведал о своем незатейливом плане, рискованном и предполагавшем вооруженный захват мостика. Правда, он не был и вполовину столь безнадежным и отчаянным, как тот, что я действительно собирался осуществить. План, о котором я расскажу Арчи Макдональду позже. Опять же я не мог выложить все как есть старику, так как был высок риск того, что он выболтает все в полубреду, находясь под действием снотворного. Мне даже не хотелось упоминать имя Тони Каррераса, но кровь надо было как-то объяснить.
Когда я закончил, Буллен хрипло прошептал:
– Я все еще капитан этого судна. И я запрещаю это. Боже милостивый, мистер, посмотрите на погоду, на то, в каком вы сейчас состоянии. Я не позволю вам загубить свою жизнь. Просто не смогу этого допустить.
– Спасибо, сэр. Я понимаю, что вы хотите сказать. Но разрешить придется. Это сделать необходимо. В противном случае…
– Что, если кто-нибудь наведается в лазарет, пока вас не будет? – уточнил он обреченно, смирившись с неизбежным.
– Вот что. – Я вытащил пистолет и передал его боцману. – Позаимствовал у Тони Каррераса. В магазине еще семь патронов.
– Благодарствую, сэр, – тихо сказал Макдональд. – Буду очень бережно их расходовать.
– Ну а сами-то вы как? – просипел Буллен. – С чем остались?
– Верните-ка мне тот нож, Арчи, – попросил я.
В ту ночь я спал глубоко и спокойно, наверное почти так же глубоко и спокойно, как Тони Каррерас. Причем без всякого успокоительного или снотворного. Мне с головой хватило полученного переутомления.
Пробуждение следующим утром представляло собой долгий, медленный подъем из глубин бездонной пропасти. Я карабкался вверх в полнейшей темноте, но, как это бывает во сне, я будто бы и не карабкался, и было вовсе не темно: какой-то огромный страшный зверь зажал меня в челюстях и теперь пытался вытряхнуть из меня душу. Тигр, но не обычный, а саблезубый. Такие уже миллион лет как исчезли с поверхности земли. Так вот, я продолжал карабкаться в темноте, а саблезубый тигр продолжал трясти меня, как терьер крысу, и я знал, что единственная моя надежда – это добраться до света наверху, но никакого света не видел. И вдруг, совершенно неожиданно, вспыхнул свет, мои глаза открылись, а надо мной склонился Мигель Каррерас и, совершенно не церемонясь, тряс меня за плечо. Я, без сомнений, предпочел бы увидеть перед собой саблезубого тигра.
Марстон стоял по другую сторону койки и, увидев, что я проснулся, подхватил меня под мышки и осторожно приподнял в сидячее положение. Я старался ему помочь, но главным образом напряженно кусал губы и прикрывал глаза с тем, чтобы Каррерас не мог проигнорировать тяжесть моего состояния.
– Его нельзя двигать, мистер Каррерас, его действительно нельзя двигать! – возмущался Марстон. – Он постоянно мучается от сильной боли, и повторю: ему как можно скорее необходимо провести серьезную операцию.
Мне подумалось, что кому-нибудь еще лет сорок назад нужно было указать Марстону на его природные актерские данные. Теперь у меня не оставалось сомнений в том, кем ему следовало стать в этой жизни: и театру, и медицине он оказал бы неоценимую услугу.
Я потер глаза, прогоняя остатки сна, и вяло улыбнулся:
– Почему не говорите прямо, доктор? Вы же имеете в виду ампутацию?
