Не знаю, сколько я провалялся там, судорожно содрогаясь всем телом, хрипло втягивая воздух в измученные легкие, стискивая зубы от обжигающей боли в плечах и руках и стараясь не дать красной дымке, сгустившейся перед глазами, окутать меня полностью. Может, две минуты, может, десять. В какой-то момент меня снова вырвало. А потом неторопливо, нехотя боль начала отступать, дыхание замедлилось, дымка перед глазами рассеялась; дрожь, правда, не унималась. Мне повезло, что в ту ночь на палубе не оказалось какого-нибудь пятилетнего сорванца: он бы мог свалить меня за борт, даже не вынимая рук из карманов.
Онемевшими, непослушными и практически бесполезными руками я развязал затянутые вокруг пояса тросы, привязал их к стойке прямо над манильским, натянул страховочный конец до отказа и три раза резко за него дернул. Через пару секунд получил отклик – три отчетливых ответных рывка. Теперь они знали, что у меня получилось. Я надеялся, что они порадуются этому. Мне же было не до радости.
Я просидел там еще минут пять, пока ко мне не вернулась малая толика сил, с трудом поднялся на нетвердые ноги и побрел по палубе к четвертому трюму. Брезент, закрепленный спереди с правого борта, был на месте. Это значило, что внизу никого не было. Но я, собственно, и не ожидал, что кто-нибудь туда уже спустится.
Выпрямившись, я огляделся по сторонам и застыл под ливнем как изваяние. Струи дождя стекали по моей насквозь промокшей маске и одежде. Я заметил, как менее чем в пятнадцати ярдах от меня прямо по корме в темноте вспыхнул и погас красный огонек. Прошло десять секунд, и он вспыхнул снова. Я был наслышан о непромокаемых сигаретах, но не могли же они быть непромокаемыми до такой степени. Однако кто-то определенно курил сигарету, сомневаться не приходилось.
Тихо, как мышка, даже еще тише, я скользнул по направлению к огоньку. Меня по-прежнему била дрожь, но хотя бы зубы не стучали. Дважды я замирал, чтобы уточнить направление и расстояние по вспыхивающей сигарете, и наконец остановился менее чем в десяти футах от нее. Голова у меня почти ничего не соображала, иначе я никогда бы не пошел на такой риск: случайный взмах зажженным фонариком – и все было бы кончено. Но фонарик никто не зажег.
Красный огонек вспыхнул снова, и только теперь я смог разобрать, что курящий не стоит под дождем. Он находился под брезентом, большим брезентом, накинутым на что-то крупное. На пушку, конечно, на пушку, установленную Каррерасом на кормовой палубе, а брезент служил двойной цели: защищал орудие от дождя и скрывал его от нечаянно брошенных взглядов с других кораблей, которые могли пройти мимо в течение дня.
До меня донеслись приглушенные голоса. Не того, кто курил, а двоих других, спрятавшихся где-то под брезентом. Это означало, что их там трое. Трое человек на охране одной-единственной пушки. Каррерас явно не собирался ею рисковать. Но почему все-таки трое? Это было многовато. И тут я понял. Каррерас не просто болтал языком, когда рассуждал о том, что со смертью его сына, возможно, что-то нечисто. Он действительно подозревал чей-то злой умысел, но его холодный логический ум подсказывал ему, что и члены команды, и пассажиры «Кампари» были тут ни при чем. Если его сын действительно погиб насильственной смертью, значит это дело рук одного из его людей. А значит, негодяй, убивший Тони Каррераса, мог нанести еще один удар и попытаться разрушить его планы. Вот поэтому охрану несли сразу трое. Так они могли приглядывать друг за другом.
Я развернулся, обошел люк и направился к кладовой боцмана. Пошарив в темноте, я нашел, что искал, – тяжелую свайку, и двинулся дальше со свайкой в одной руке и ножом Макдональда в другой.
Каюта доктора Кэролайна утопала в темноте. Я был почти уверен, что окна не зашторены, но фонарик доставать не стал. Сьюзен сказала, что по палубам рыскают люди Каррераса, – рисковать не стоило. И если доктора Кэролайна не было пока в четвертом трюме, вероятнее всего, он находился во втором ожидаемом месте – в своей кровати, связанный по рукам и ногам.
Поднявшись на следующую палубу, я побрел к радиорубке. Пульс и дыхание почти пришли в норму, дрожь утихла, и я чувствовал, как сила медленно возвращается в руки и плечи. Помимо постоянной тупой боли в шее, над которой поработали любитель мешков с песком и Тони Каррерас, я ощущал лишь острое жжение в левом бедре, там, где морская вода попала в открытые раны. Без обезболивающего я бы уже давно отплясывал индейский боевой танец. На одной ноге, естественно.
В радиорубке было темно. Я приложился ухом к двери, силясь уловить малейший звук внутри, и уже было потянулся осторожно к дверной ручке, как чуть не схлопотал разрыв сердца. Не далее чем в шести дюймах от моего прижатого к двери уха оглушительно громко зазвонил телефон. От неожиданности я замер, и секунд пять никакая жена Лота не смогла бы потягаться со мной в умении изображать соляной столп. Потом я тихонько, на цыпочках пересек палубу, где нашел укрытие под одной из спасательных шлюпок.
