Дверь была закрыта на висячий замок. Это говорило о том, что внутри никого нет. Я укрылся за ближайшей лодкой и стал ждать. Тот факт, что внутри никого не было, вовсе не означал, что в ближайшее время там никто не появится. Тони Каррерас обмолвился, что подсадные радисты на «Тикондероге» каждый час передают данные о курсе и местоположении судна. Карлос, тот головорез, которого я прикончил, должно быть, как раз ожидал такого сообщения. И если скоро должна прийти еще одна радиограмма, то Каррерас наверняка пришлет сюда еще кого-нибудь, чтобы ее принять. Игра близилась к своему завершению – теперь он точно не оставит ничего на волю случая. Но я на этом этапе тоже не хотел рисковать: последнее, что мне было нужно, так это оказаться застигнутым врасплох у передатчика ворвавшимся в радиорубку радистом.
Дождь безжалостно барабанил по моей многострадальной спине. Сильнее намокнуть я уже не мог, а вот замерзнуть – вполне. Холод становился все более пронизывающим, нестерпимым, и через пятнадцать минут меня начала бить основательная дрожь. Мимо дважды еле слышно проходили часовые – Каррерас в ту ночь явно решил перестраховаться, – и оба раза я был уверен, что меня обнаружат. Я так сильно дрожал, что пришлось засунуть в рот рукав, чтобы стук зубов меня не выдал. Но в обоих случаях часовые прошли мимо, ничего не заметив. Дрожь усилилась. Неужели этот чертов радист так и не появится? Или я перехитрил сам себя, слишком все усложнив? Может, радист вообще не собирается приходить?
До сих пор я сидел на уложенных в бухту талях спасательной шлюпки, но теперь в нерешительности поднялся. Сколько мне еще тут торчать, пока не станет окончательно ясно, что он не придет? Что, если он появится только через час или позже? Что будет опасней – рискнуть и пробраться в радиорубку сейчас, несмотря на вероятность быть обнаруженным там без возможности как-то улизнуть из замкнутого пространства, или подождать час, а то и два, прежде чем что-то предпринять, и к тому времени все равно почти наверняка уже будет слишком поздно? Решил, что лучше пойти на риск потерпеть неудачу, чем заведомо себя на нее обречь. К тому же теперь, когда я выбрался из четвертого трюма, единственной жизнью, которой я могу поплатиться за свои ошибки, будет моя собственная. Всё, подумал я, пора действовать. Я бесшумно сделал шаг, другой, третий и замер на месте. Радист все же пришел. Я неслышно отступил на три шага назад.
Щелчок проворачиваемого в замке ключа, приглушенный скрип петель, металлический лязг захлопывающейся двери, тусклый свет за окошком. Наш приятель готовится получить радиограмму. Логично было предположить, что пробудет он там недолго, ровно столько, сколько понадобится, чтобы записать информацию о курсе и скорости «Тикондероги» – если только погода на северо-востоке не разительно отличалась от нашей, вряд ли на «Тикондероге» могли точно определить свое положение в ту ночь, – и отнести сообщение Каррерасу на мостик. По моим предположениям, Каррерас по-прежнему находится там. В ближайшие несколько часов все должно решиться. Не в его духе и привычке было бы оставить сейчас мостик и переложить на кого-то ответственность за всю операцию. Я прямо-таки видел, как он берет листок с цифрами, отражающими последние данные о продвижении «Тикондероги», с холодным удовлетворением улыбается и выполняет расчеты прямо на карте.
Здесь мои размышления оборвались. Словно кто-то повернул во мне рубильник. Все мое естество замерло – сердце, легкие, органы чувств. Те же ощущения я испытал в те кошмарные пятнадцать секунд, когда мы с доктором Кэролайном находились в ожидании взрыва «Твистера». А все потому, что я разом осознал то, до чего мог бы додуматься еще полчаса назад, не упивайся я так своими страданиями. Как бы Каррерас себя ни зарекомендовал – а граней у его личности имелось предостаточно, – человеком он был последовательным, рассудительным и методичным. И до сих пор ни разу не полагался всецело на собственные вычисления, не сверив их с расчетами своего надежного штурмана, старшего помощника Джона Картера.
