– Малашка, ты чего на лавке чисто барыня разлеглась, болеть, что ли, задумала? Не наше это крестьянское дело. А я полотна на рубахи ребятенкам принесла.
– Я здорова, – вяло ответила Малаша, присаживаясь на лавке.
– Ой, что у тебя с лицом? – испугалась Марфушка.
Малаша дотронулась до щеки.
– А что с ним?
– В зеркало-то посмотри.
– Нет у меня зеркала, не на что любоваться, никогда я в него не смотрюсь.
– Да лицо у тебя все в язвах. И руки тоже. Неужто ты прокаженную к себе в дом пустила? Ей все от ворот поворот дали, а ты… Эх, дуреха. За свою доброту страдаешь. Заразилась ты, видать, от нее.
– Ты иди, Марфуша, – слабым голосом проговорила Малаша. – Вдруг на тебя болезнь перекинется. Ступай.
– Ох, Малашка, Малашка, – чуть не заплакала Марфушка, – очень уж у тебя сердце жалостливое, всех привечаешь, даже кого и не надо бы.
Всхлипывая, соседка ушла, а Малаша так и не смогла встать с лавки. Ее свиной пятачок невыносимо чесался, и стоило большого труда сдержаться и не изодрать его в кровь. Опять сон навалился на Малашу, будто и не спала она всю ночь.
Приснился ей родительский дом. Зимний яркий день. Сквозь морозные узоры на окнах в избу проникают золотые солнечные лучи. Раскрасневшаяся мать печет гречневые блины. Горка блинов растет, мать перетапливает масло, наливает его в миску, ставит на стол.
– Девки, налетайте, – весело говорит она.
Сестры подбегают, рассаживаются вокруг стола, мать будто и не замечает, что Малаша так и не вышла из своего уголка.
– Поросенушка, – отец ласково поворачивается к младшенькой, – или тебе особое приглашение нужно?
Мать и сестры недовольны тем, что Малаша сидит с ними за одним столом, но, побаиваясь отца, молчат. Малаша робко берет блин и, по примеру других, окунает его в миску с топленым маслом.
Малаша открывает глаза, давно наступило утро, даже в избе слышен беспокойный птичий гам. Вновь тяжелый сон овладевает ею.
…Ватага деревенских мальчишек и девчонок с гиканьем и визгом мчится за ней по пятам. Все вокруг прыгает: и пруд, и мостик через ручей, и сама земля, по которой дробно стучат ее босые пятки. Малаша понимает, что, если упадет или замедлит бег, преследователи налетят и начнут сечь крапивой. Навстречу идет Лушка. Малаша птицей летит к сестре, надеясь на ее защиту. Но Лушка, хмыкнув, выставляет ногу, чтобы Малаша упала. Не помня себя, Малаша перескакивает через это неожиданное препятствие и мчится дальше. Зато огненно-рыжий Оська, возглавляющий ватагу, не заметив Лушкиной ноги, спотыкается и кубарем катится на землю, на него падают другие ребята. Они поднимаются и с досады хлещут друг друга крапивой, припасенной для Малаши, достается и Лушке…
Лунный серебристый свет наполнил избу. Малаша с трудом поднялась, тело ныло и болело, как после непосильной работы. Достала из печки уголек, зажгла лучину, подбросила на жар дров и присела на пол у печки. Новая картина прежней жизни появилась перед ее глазами.
…Старшей, Дуньке, мать подарила зеркальце. Напевая, Дунька ходила по горнице, держа его в вытянутой руке. Дунька сводила черные, будто нарисованные брови, хлопала длинными ресницами, улыбалась алыми губками.
– Красавица, – сказала мать.
Все сестры наперебой стали вырывать у Дуньки зеркальце и смотреться в него. В избе началась веселая кутерьма.
Малаше интересно было узнать, что это за зеркало такое.
– Дай и мне, – робко попросила она сестру.
Дунька остановилась.
– На рыло свое взглянуть захотела? – усмехнулась она. – Давай, полюбуйся.
Малаша почувствовала подвох и хотела уже отказаться от своей затеи.
– Девки, держи ее, – скомандовала Дунька и поднесла зеркало к Малашиному лицу.
– На, гляди на рыло свое свиное, тобою только детей непослушных стращать.
Малаша билась в руках сестер, тщетно пытаясь вырваться, зеркало издевалось и дразнило ее, показывая поросячий пятачок.
– Неправда, неправда, я не такая! – в отчаянии закричала Малаша.
– У, Хрюшка, – заругалась мать. – Не такая, а какая? Нечего на зеркало пенять, коли рожа свиная.
Малаша забилась в уголок и тряслась от рыданий. То, что она столь уродлива, стало для нее открытием. Так и проплакала до вечера, пока не вернулся отец. И за все это время никто ее не утешил, не сказал доброго словечка, даже к столу не позвали.
– Дочурочка, – отец поднял Малашу на руки, прижал к себе, – о чем моя ненаглядная плакала?
– По тебе скучала, – не выдала сестер с матерью Малаша и уткнулась свиным рыльцем в отцово плечо.
…Малаша очнулась оттого, что пятачок будто горел, зуд становился невыносимым.
– Вот еще напасть, – прошептала Малаша. Она не выдержала, тронула пальцами нос и ощутила шершавые засохшие струпья. Малаша слегка почесала кожу, и вдруг та подалась и начала слезать лоскутом, как после ожога. Пятачок упал под ноги. С ужасом Малаша рассматривала свиное рыло.
– Да что же это?! – воскликнула Малаша. – Раньше хоть свиной нос, да был, а теперь никакого нет. Вовсе на улицу не выйдешь!
В голове у нее помутилось, стены избы качнулись и начали падать на нее, зажженная лучина превратилась во множество мерцающих огоньков, и все исчезло в темноте.