Гоббс умолк, уставившись на Штейлу. Та смотрела на него широко открытыми глазами, не осознав еще чудовищности ситуации, свидетелем которой она стала. Гоббс улыбнулся.
– Ужасно, говорю, когда сын погибает раньше отца и притом прямо у него на глазах.
Гоббс сверлил Штейлу взглядом. Та ужаснулась, поняв, что происходит.
– Думаю, одной смертью здесь не обойдется. Сердце старика может не выдержать и…
– Да вы что, Гоббс, совсем умом тронулись? Вы хоть соображаете, что делаете?
Гоббс достал из-за пояса абордажную саблю и подошел к Антонио. Дон Педро вскрикнул от отчаяния.
– Остановитесь! Что вы делаете? Остановитесь, Гоббс.
Штейла вскочила со своего места. Она вся дрожала. Гоббс продолжал улыбаться.
– Да разве это от меня зависит, мадам? Теперь все зависит только от вас. Стоит вам сказать: «Да», как две безгрешные души будут спасены. Отец и сын смогут заключить друг друга в объятия. Итак, докажите, мисс Штейла, что ваши слова о милосердии не были пустым звуком. Спасите этих несчастных!
– Подлец! – Штейла задыхалась от гнева. На нее страшно было смотреть. – Это подло! Это мерзко! Это…
Глаза Гоббса налились кровью. Он вошел в азарт. Резкими шагами он подошел к столу, взял песочные часы и поставил их перед Штейлой.
– Ежели вы за это время не скажете «Да», юноша будет обезглавлен!
Гоббс был страшен. Лицо побагровело, вены на шее вздулись, движения его стали резки и уверенны. Было заметно, что играет он по-настоящему, и ждать от него в такую минуту можно всего.
– Нет! – Штейла с трудом выговаривала слова. – Нет! Вы не посмеете этого сделать! Гоббс… Нет…
Песок в часах неумолимо таял. Напряжение достигло предела человеческих сил. Дон Педро, стоя на коленях, тянулся руками к Гоббсу, пытаясь что-либо сказать, но волнение не давало ему. Он несколько раз приподнимался с пола, но силы покинули его, и единственное, на что ему теперь их хватало – это с ужасом взирать то на часы, то на палача своего сына, да надеяться на чудо.
Происходящее парализовало и волю Штейлы. Она пыталась подняться со своего места, кинуться к Гоббсу, уцепиться в его руку, остановить этот кошмар. Но ноги стали ватными, руки беспомощно слабыми, и она лишь дергалась в кресле, не имея возможность встать.
Последние песчинки тем временем исчезли в узком стеклянном горлышке часов, Штейла сделала последнюю попытку предотвратить непоправимое. Она хотела крикнуть, но в горле пересохло, и из него вырвался какой-то нелепый гортанный звук. Последняя песчинка тем временем легла вниз, и роковой момент наступил.
– Эта смерть на вашей совести, мадам!
И Гоббс занес саблю над Антонио, чтобы со страшной силой обрушить ее на голову несчастного. В следующую секунду голова, отделенная от туловища, покатилась по деревянному настилу, обильно орошая его кровью. Ни Штейла, ни дон Педро не промолвили ни слова. Они оба одновременно свалились, лишившись чувств. Дон Педро рухнул на пол рядом с обезглавленным телом сына, Штейла упала на спинку кресла, с которого так и не смогла подняться, медленно начав сползать на пол. Гоббс бросился к бесчувственной Штейле, бережно поднял ее и направился к двери. На пороге на мгновенье остановился, бросив взгляд на окровавленный пол.
– Этих, – кивнул в сторону отца и обезглавленного сына, – за борт!
В каюте Штейлы Гоббс положил девушку на кровать, похлопал по щекам, но не привел ее в чувство. Гоббс ухмыльнулся. Прикрыл дверь, снял камзол и принялся остервенело рвать на девушке платье. Вскоре он всецело завладел ее телом. Через минуту то, что Штейла так трепетно берегла для Уота, досталось Джону Гоббсу.
– Впереди по курсу плавающий предмет!
Голос матроса с крюйс-марса заставил многих оживиться на «Эльдорадо». Немало люду столпилось на баке и полубаке, толкали друг дружку, с любопытством вглядывались в даль в надежде увидеть хоть что-нибудь, что немного разнообразит монотонное плавание.
– Что там, черт возьми? Ничего не могу разобрать.
Время между тем шло, судно неслось вперед, и вскоре уже на «Эльдорадо» могли ясно различить очертания предмета, вызвавшего такое любопытство. Все увидели внушительный обломок мачты, прыгающий на волнах, обрывки вант, опутавших этот обломок и уходящих своими концами в глубину океана. Жалкий вид некогда стройной мачты красноречиво поведал о трагедии, разыгравшейся здесь накануне.
– Да, – протянул задумчиво Пэтмор, – сразу видно, что мы подходим к Карибам. Карибское море просто кишит пиратами. Не сомневаюсь: то, что мы видим, не что иное, как результат бесчинств флибустьеров, букньеров и прочей мрази. Как бы они не умудрялись себя назвать, какие бы благородные и благозвучные названия не подыскивали, смысл их деяний один и тот же: убийства и грабежи.
– Эй, погодите! – Вскричал Уот, указывая на обломок мачты, к которому судно подходило все ближе. – Да ведь там человек! Смотрите же!
