Он встрепенулся: не случилось ли чего? Мутным спросонку взглядом оглядел окресности. Опасаясь увидеть что-либо страшное, тут же успокоился. Все было, как прежде. То же безлюдье вокруг, те же трупы вдали, те же волны набегали на берег. Гоббсу подумалось, что он стал почему-то чуть-чуть спокойнее, хотя тревога оставалась стержнем, вокруг которого теперь оборачивалась его жизнь. Донимал голод. Все же раньше, как бы там ни было, а пираты его кормили, пусть и неважно. Теперь же и крохи пищи ждать было не от кого. К прочим беспокойствам добавилось еще одно: умереть от голода. Умереть вот здесь, как собака на цепи.
Солнце очертило привычную дугу на небосклоне и скрылось за водной гладью далекого горизонта. Снова наступила ночь. Снова утомительная борьба со сном и шараханье от ночных теней. Свинцовые веки под утро стали непосильно тяжелыми. Но Гоббс не позволял сну одолеть себя. Тревожное утреннее пробуждение и снова красочный закат усталого за день солнца. Еще и еще раз…
Очнувшись как-то от ночного кошмара, Гоббс еще не поднимая головы и не открывая глаз, почувствовал неладное. Мурашки пробежали у него по спине. Жуткое предчувствие недоброго сковало тело. Гоббс боялся поднять веки.
Он уже не просто догадывался или чувствовал, что перед ним кто-то или что-то, он был твердо уверен в этом. Но человеку от начала летоисчисления присуще любопытство. Иногда твердо зная, что навлекает на себя смертельную опасность, он все же решается на роковой шаг, продиктованный любопытством. Сколь ни велик был страх, любопытство почти всегда побеждало. Но Гоббс с удовольствием послал бы к черту и его, лишь бы не поднимать сейчас глаза, не видеть того, что будет последним в его жизни.
Но нет ничего бесконечного. Время шло, и как Гоббс не старался всем своим видом показать, что он спит, рано или поздно роковая минута должна наступить. Понимая, что откладывать бессмысленно, Роберт решил, что пора…
Сжавшись всем телом, втянув голову в плечи, он стал поднимать глаза. Гоббс еще не открыл глаза, но ни минуты не сомневался, что сейчас увидит того, кто посеял все эти смерти на острове и вот теперь пришел взять его жизнь. Возможно, это предчувствие, возможно, иное чувство, но то, что это так, Роберт был абсолютно уверен.
Гоббс медлил. Ему было страшно. Он не хотел и не желал смотреть на «это»! Он не хотел умирать вот так – нелепо, унизительно, со связанными руками, чувствуя свою беспомощность.
Пауза стала невыносимой. Гоббс уже не мог сдерживать себя. Но он ясно отдавал себе отчет, что только лишь откроет глаза, как тут же увидит нож, который вонзится ему в сердце. Потому-то роковая минута снова и снова оттягивалась.
Но наконец Гоббс набрал полную грудь воздуха, напрягся всем телом и резко открыл глаза…
Самое страшное, что может быть на этом свете, ожидал увидеть Роберт, но только не это! Глаза его едва ли не вылезли из орбит от удивления и ужаса, тело все окаменело от страха, крик застрял в пересохшем от шока горле.
Когда к нему через мгновенье вернулся дар речи, он что есть мочи истерически завопил:
– Не-е-ет!!!
Состояние Штейлы было ужасным. Неимоверно ужасным. Ей не хотелось возвращаться в этот ад. Первая мысль после того, как она пришла в себя, подсказывала: покончить с жизнью. Голова раскалывалась, тело болело – такое ощущение, что еще минута и она сойдет с ума. Следовало принять какое-то решение. Впрочем, можно жить, как будто ничего не произошло. Но этот вариант неприемлем. Она чувствовала, что жить так, как раньше, уже не сможет. То, что произошло, намного хуже всех лишений и унижений в монастыре, всего предстоящего ужаса рабства, которым грозил Гоббс. Штейла была уверена: лучше рабство, лучше что угодно, но только не то, что случилось. Хотелось плакать, но слез не было. Боль и обида сжимали горло, мешали глотать. Чувство дикой несправедливости, чудовищного беззакония угнетало душу, вызывало острейший протест и негодование. Но слишком поздно. Произошло то, что произошло. Возврата к былому нет. И теперь нужно думать, что предпринять, как поступить, чтобы хоть совесть успокоить: сделано все, что можно. Большего сделать нельзя.
