Штейле вновь вспомнился твердый и уверенный голос младшего Окослама: «Берег там!» и его устремленный к намеченной цели указательный палец. Да, сейчас Штейле тяжело, но ведь и тогда положение было не лучше! В данную минуту ее жизни не угрожает опасность, а тогда и она, и Нил находились на волосок от смерти! Да, сейчас у Штейлы не осталось моральных сил, чтобы и дальше терпеть все новые и новые удары судьбы. Но и тогда у Нила, казалось, уже совершенно не оставалось физических сил, чтобы грести к берегу. Однако он снова и снова налегал на весла и все-таки доплыл до спасительного берега! Так почему же теперь она опускает от бессилия руки?! Конечно же, все то, что произошло с ней накануне, ужасно и изменить что-либо в этом плане уже невозможно. Но нужно жить дальше! Нужно как-то выпутываться из этой ситуации, сделать все возможное и невозможное, чтобы настал тот час, когда она смогла бы наконец обнять и мать, и Уота! Господи! Неужели когда-нибудь она доживет до этого светлого мига?!
– Наслаждаетесь видом моря, мадам?
Штейла вздрогнула от неожиданности. Резко обернувшись, она увидела стоящего в дверях Гоббса. Волна негодования сдавила виски, казалось, вся кровь, что есть в ее теле, хлынула к лицу. Все перемешалось в один миг. И ненависть, и омерзение, и безумное желание впиться в ненавистную морду этого мерзавца, удушить его. И – острое чувство стыда. Ей становилось не по себе от мысли, что глаза, сверлящие ее сейчас циничным взглядом, недавно видели ее совсем беззащитной, какой не видел никто, какой не решалась предстать даже перед Уотом. А руки, эти омерзительно грязные руки, касались самых сокровенных мест на ее теле. Нет! Думать об этом было ужасно. Чем больше она представляла, рисовала недавние события в ее каюте, тем большее омерзение овладевало ею.
Гоббс тем временем широко улыбаясь, вальяжно, с чувством хозяина, прошелся по каюте.
– Понимаю, понимаю! После такой сладкой, душной ночи, хочется подышать свежим воздухом, порадоваться жизни. Да, она прекрасна! А вы по глупости хотели обречь себя на рабство или же отдаться на растерзание матросам. Не исключалась и смерть. Но благоразумие взяло верх, и я рад, что ваши колкости и угрозы остались только словами. Бывает, что женщина говорит мужчине бог весть что, только не то, что есть на самом деле. Теперь я понимаю ваши истинные чувства ко мне. То, что вы добровольно и самозабвенно отдались мне, говорит о многом.
Глаза Штейлы округлились. Казалось, уже ничем этот человек не сможет поразить ее. Поди ж ты, поразил! На этот раз своим цинизмом.
– Самозабвенно? Добровольно?
Возмущение не давало Штейле говорить. Да и что тут говорить? Дышать было тяжело. Как она ненавидела этого человека, ехидно ухмыляющегося ей в лицо!
– Разве нет? – Лицо его было столь невинным, что казалось, вершиной крамолы будет сама мысль о неискренности. И тут же последовала привычная смена масок. Эта была для Штейлы привычной: расплывшееся в самодовольстве лицо. – О, мадам, вы были в постели просто чудесны! О, как вы стенались подо мной! Как страстно ваши губы целовали меня, какие безумные признания шептали вы мне…
Штейла закрыла глаза. Возражать этому человеку было бесполезно. Еще минуту назад ей хотелось наговорить ему гадостей, тысячу проклятий обрушить на его ненавистную голову, а теперь вдруг на нее снизошла удивительная апатия. Ей не то что кричать, говорить не хотелось. Запрокинув голову, упершись макушкой в твердое дерево и не отводя глаз, как бы во сне, промолвила:
– А я ведь спасла тебе жизнь, мерзавец.
Гоббс широко открыл глаза. Штейла не могла этого не видеть, тем не менее продолжала:
– Да, да, Гоббс. У хозяйки трактира была слабость к одному изобретению. Видя, что гость богат, она подмешивала ему в вино яд, и все золото жертвы в одночасье оказывалось в ее кармане. Не беда, если гостей двое. Ведь трупы не сопротивляются. Видимо, она заметила у вас деньги, потому что подмешала вам яд. Я опрокинула бокал.
Гоббс смотрел на нее широко открытыми глазами, полными удивления:
– Хозяйка посчитала это моей оплошностью. Она ведь не знала, что мне известна ее тайна. Снова налила вино и снова плеснула туда яд. И это все снова оказалось на полу.
– Однако…
Казалось, Гоббс был потрясен.
– Спасая вас, я рисковала своей жизнью, ведь вряд ли Матильде понравилось бы, что кто-то в курсе ее черных дел. Конечно, я понимала, что может со мной случиться. Но мне было жаль ваши безвинные, как я тогда наивно полагала, души. Боже! Если бы я тогда знала, кого спасаю!
Штейла застонала. Мысль, что она сама же и усугубила свое нынешнее незавидное положение, больно ранила. Гоббсу же, казалось, неведомы никакие земные чувства, однако в эту минуту и он был ошарашен. Ибо вспомнил, как настойчиво предлагала хозяйка трактира им с Томасом выпить вина, и понял, что Штейла говорит правду. Смерть была так близко! Это согнало с лица шутовскую маску.
– Да-а-а… Вот так дела. Я, конечно же, признателен вам, мисс Штейла. Получается, я ваш должник…
Штейла как будто не слышала этих слов. Не открывая глаз, все тем же монотонным голосом она продолжила:
