Графиня повернулась, лицо ее было девственно невинно, в глазах плескалось удивление.
Как, граф! Вы собираетесь слушать мои колкости? Ведь кроме них вы вряд ли услышите что-либо иное. Кажется так, если мне не изменяет память, вы изволили выразиться?
На графа больно было смотреть. Он с трудом владел собой, но все же старался вести себя учтиво.
– Все в этом мире переменчиво. Вы же смогли свою былую привязанность ко мне сменить на гнев, почему же мне нельзя сменить гнев на милость?
Ну-у, еще посмотрим, кто кого миловать будет, а вот второе слово, упомянутое вами, мне нравится. Привязанность… Хорошо звучит.
Графине хотелось уйти, подразнить Сленсера еще, но не стала этого делать, чтобы не переиграть, как это случилось с запиской.
– Кстати, граф. Та записка, она искренняя?
– Да, графиня, совершенно искренняя. В этот вечер вы были как никогда прекрасны. Вы всегда прекрасны, но тогда… Меня обуревало страстное желание овладеть вами.
Видимо Сленсер решил вести себя дипломатично – если уж не льстить ей, то и не дразнить ее. Кто знает, какими еще из его секретов она владеет и как будет теперь шантажировать? Графиня понимала, что графу неведомо, насколько полной информацией она владеет, потому-то справедливо решила не раскрывать свои карты, хотя и раскрывать-то уже было нечего. Узнай граф, что она выложила уже все, его интерес к ней, возможно, тут же пропадет. Потому-то для нее имело смысл как можно дольше тянуть время, делать загадочный вид, изображая всезнайку. Уж что-что, а это она делать умела.
– Да? Вы хотите сказать, что теперь у вас нет такого желания?
Сленсер замялся.
– Видите ли, ваш грубый ответ, затем дальнейшее поведение…
– Так вы считаете, что грубость в ответ на искреннюю привязанность – это нечто ужасное?
– О, да, мадам, это крайне неприятно. Так что моя обида вполне обьяснима.
– Вы правы, граф, я поступила жестко и недостойно. Вы бы никогда не позволили себе ответить грубостью на привязанность, ведь так, граф?
– О да! Я…
– Это интересно! Говорите, граф, говорите! Что «я…» – Графиня смеялась ему в лицо. – Вы, наверное, вспомнили, как дама, всей душой стремившаяся к вам, в ответ встретила осуждаемую теперь вами глупость. Как ехала с пылким признанием в неимоверную даль, только бы взглянуть на него, только бы полюбоваться им, которого считала самым святым в мире, а в ответ была изгнана из его дома. Так что в этом плане мы с вами квиты, граф, квиты! И давайте не будем к этому возвращаться.
Графиня взглянула на Сленсера, было видно, что тот чувствует себя подавленным. То ли он осознал свой промах, то ли умело делал вид.
– Да, мадам, согласен, я виноват. Искренне сожалею о случившемся и приношу свои извинения. Но сейчас я хотел бы о деле.
– Э-э-э, граф, да вы так ничего и не поняли. «О деле»… Да о нем вы должны говорить в самую последнюю очередь! Неужели вам больше не о чем поговорить с той, которая пленила вас своей красотой? Боже! Граф! Как низко падаете вы в моих глазах с каждым вашим словом. О каком деле вы хотели со мной поговорить? О «Джине»? Да?
– Да, графинюшка, это очень важно для меня.
– А почему вы так уверены, что это важно только для вас? Может, все то, что я знаю, а знаю я очень много, можете мне поверить, касается не только вас, но и меня? Я уверена, что из этой ситуации смогу извлечь даже больше пользы, чем вы. Не верите? И вообще, зачем нам действовать порознь? Вы не находите, что мы во многом схожи? Мы энергичны. Я уверена: веди мы дела вместе, они у нас заладились бы намного веселее. Как вы отнесетесь к тому, что благодаря мне вы сможете заработать состояние, возможно, превышающее нынешнее? Вижу, вижу, заинтересовались. Но это, как я уже говорила, потом. После того, как и уши услышат то, что желают услышать. А мои губы получат ваши. После того, как тело мое будет обласкано вами, как в ту первую нашу ночь в вашем саду.
– А вам не кажется, графиня, что и сейчас, как и тогда, немного душновато, и нам бы не помешала прогулка в саду? Пойдемте?
– Фу-у-у, слава Богу! Наконец-то! А то все «дело», понимаешь.
Дэвид Винтер умеет все. Все, но только не прощать. Как тяжело переносил он обиды еще с детства! Ох, натерпелись от Дэвида сверстники, имевшие неосторожность, пусть неумышленно, задеть его. А если обидчик был еще и слабаком, то ему и вовсе худо приходилось. Дэвид при этом не любил, когда на силу, отвечали силой, трусил, уходил в сторону. Но тем, кто послабее, спуску никогда не давал.
