Время шло, Дэвид взрослел, но характер человеческий менее всего подвержен изменениям, даже если за дело берется чудо-доктор время. Единственное, что пришло к нему со временем – умение мстить более сильному. Таких встречал он очень мало, ведь, крепкий и хорошо сложенный, сам мог справиться почти с любым, но если встречался достойный противник, то теперь Дэвид мог отомстить ему исподтишка. Это даже доставляло удовольствие. Удар наносился по-подлому, неожиданно, и Дэвид просто наслаждался мучениями обреченной жертвы. На лице растерянность, в глазах ужас, ведь смерть-то вот она, рядом, тело уже начинало обмякать, а Дэвид все еще издевался над умирающим, мол, ну что, чья взяла?
Правда, в последний раз промах вышел. То ли осторожность подвела, то ли стечение обстоятельств, но факт остается фактом: его поймали. Безрадостные дни в тюрьме переживал Дэвид болезненно, что и говорить – неволя есть неволя. Душегуб есть душегуб, и он побаивался, что его ожидает петля. Умирать, конечно же, не хотелось. Еще молодой, сама мысль о смерти казалась кощунственной. Впереди – целая жизнь, не обидно ли так рано уходить из нее? Раньше, собственноручно отправляя на тот свет многих людей, он ни разу не задумался, что и его жертвы в большинстве своем были молоды, хотели жить. Сколько раз он наблюдал за предсмертной агонией других, и это зрелище не только не вызывало в нем жалости, а, напротив, доставляло удовольствие. Теперь же, казалось ему, в минуту его последнего часа весь мир содрогнется от боли, все человечество склонит головы, сочувствуя такому горю. Это ведь ужасная драма: останавливалась жизнь. Все предыдущие, им же оборванные жизни, как бы не в счет, пустяк. Вот это горе – с большой буквы.
Типичная логика душегуба, ей подвержены все убийцы. Россказни о раскаянии, милосердии, очищении – такая же труха, как и вера в небесного доброго дядю. Не попадись злодей на горячем, не ощути они, прижатые к стенке, запах жареного, не осознай, что скоро сами могут лишиться жизни, где было бы их раскаяние? Продолжали бы убивать и дальше, наслаждаться предсмертными муками других, ни на секунду не задумываясь о милосердии. Ведь душа у человека одна, хоть слова он может говорить разные – в зависимости от обстоятельств и выгоды, находясь в темной подворотне с ножом в руке или в зале суда. Нужно только уметь трезво смотреть на вещи и вовремя спросить себя: а где был этот жалкий на вид человек, само воплощение доброты, который так трогательно лепечет о раскаянии в эту минуту, если бы его не уличили в преступлении? Что бы он делал? Ответ напрашивается сам собой: резал бы горло очередной жертве.
Но Дэвиду повезло. Правда, относительно, ибо считать рабство везением не совсем логично. Но и смерти избежать удалось, а это было главное. В тюрьме ему казалось, конца и края заточению не будет. Все изменилось, когда в один из дней его вместе с другими погрузили на судно, переправили через океан.
Дэвида продали мистеру Хоуверу, старому плантатору, настолько старому, что он редко, в отличии от других, посещал свои плантации, доверив присмотр за рабами надзирателям да помощникам. Сам же Хоувер проявлял расторопность лишь тогда, когда приходило время подсчитывать прибыль. Он любил пересчитывать деньги, это доставляло ему удовольствие.
Особых придирок Дэвид по отношению к себе не ощущал, возможно, потому, что старался работать порасторопней, не провоцировал надзирателей. Но с его самолюбием рабство Дэвид переносил чрезвычайно мучительно. Если его еще и начнут наказывать! Он холодел от одной только этой мысли, представляя, как его будут стегать кнутами, а он, съежившись, терпеливо ждет, пока его мучители не насладятся потехой да не прекратят побои. Нет, он тут же умрет не столько от боли, сколько от унижения, не кого нибудь, а его, Дэвида Винтера, унизят! Отомстить обидчикам сложно, почти невозможно, а как жить на свете не отомщенным? Хватит того, что он до сих пор не поквитался за самую ужасную обиду, которую пришлось пережить. Как он до сих пор жаждет сквитаться с негодяем, самоуверенным зазнайкой Сэмом, который еще в тюрьме обошелся с Дэвидом бесцеремонно. Подумать только, бросить его, Дэвида, на пол на глазах у всех! Нет! Он разыщет этого негодяя, поквитается с ним!
Дэвид редко вспоминал, что не в меньшей мере его обидел и Билли, но согласно логике труса не сильно гневался за мощный удар по физиономии. Над тем же, с кем силой еще не мерялся, всегда чувствуешь превосходство и слепо веришь, что верх будет за тобой. Потому-то и жаждал реванша над Сэмом.
Можно представить удивление Дэвида, когда он однажды издали заметил своего обидчика. И не где-нибудь, а на острове, на Барбадосе! Тот даже не заметил его, усердно тащил что-то вместе с другими рабами, а Дэвид застыл на месте от неожиданности и страстного желания броситься прямо сейчас на Сэма. Но разум подсказал: нужно выждать. Впрочем, и широкая спина Сэма говорила, что с ним не так легко будет справиться. Дэвид и решил выбрать момент поудобнее, чтобы не рисковать, разузнать о неприятеле побольше и тогда нанести удар.
